Лайсман Путкарадзе

Спинозы

Официантка принесла заказ — четыре бокала пива и блюдце с орешками, протерла стол и ушла.

Друзья пригубили — Чайковский, Губерников, Кирш и Пойманов.
Одеты они были примерно одинаково, по третьему классу. Так (как именно? А как попало) одеваются мужчины, проспавшие последние пятнадцать лет. Все были одних примерно лет и все были одинаково пощипаны, что ли, словно побывали в одних и тех же не совсем милосердных руках.
Как бывает с людьми, давно не видевшими друг друга, долго не могли начать. Брезгливо потрогали несколько расхожих вопросов — выборы, два скромных политических скандала и развод голливудской пары, вызвавший в обществе некоторое брожение, причем неожиданно для всех слабое сословие взяло сторону изменившего мужа, и только потому, что жена потребовала у него двадцать миллионов компенсационных. Двадцать миллионов! За что, спрашивается, одной отдельной бабе такое счастье? Тут всю жизнь, как рак под корягой, и телом не хуже, а помаду пока купишь, сто раз подумаешь. А там запросто так — двадцать миллионов.
—  По этому поводу могу одно сказать: сравнение — источник наших бед. Ну, если бы это придумал я, пожалуйста, можно было бы усмехаться. Но это сказал мужчина посильнее меня.

— Ежели мысль правильная, то, полагаю, никаких имен не надо. Вот сегодня жара, а у официантки красивый зад, ну так надо ли, чтобы какой-нибудь великий авторитет это подтвердил?

— Я заметил, как ты на нее посмотрел… Пиво, между прочим, не ахти какое, и мне дали почему-то светлое, хотя я просил темное.

— Обыкновенно посмотрел, как мужчина.

— Как мужчина — это когда мысленно раздевают и представляют ее себе в пикантной позитуре. А ты посмотрел, как учитель: с сочувствием, как на жертву общества.

— Я и есть учитель, и, представь себе, давно перестал стыдиться этого.

— Она хороша и, как там у поэта, худощавая, но с полными ногами.

— Ты с ней спал еще…

—  Недавно стала жрица. Жрица, Постум, и общается с богами.

— Не так это интересно, когда собираются студерованные мужчины. Через полчаса ты будешь уверять, что русского мужика, вообще говоря, надо пороть; истребят леса, пропадет земля русская, а ты точно укажешь сочинение и главу, а я в пять минут докажу, что автор был психопат, средней руки сочинитель.

— Уж это прощения просим. Психопат — пожалуйста, многие были психопатами, ничего страшного, а были такие, что… не важно, но средний — сочинитель?

— А я с удовольствием перечитываю, не все, конечно, но лучшие книги. Тамошний шельма в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего дурного в этом не находит. А? В тысяча восемьсот семьдесят девятом году писано, а звучит применительно к нынешней жизни.

— Ты не первый, кто смотрит на литературу как на пособие по вождению автомобиля.

— Извини, пожалуйста, но именно я никогда не смотрел на искусство, как на пособие. А в этом пособии, течет живая кровь искусства, да будет тебе известно.

— Умри, Денис, лучше не скажешь. Что ты называешь живой кровью искусства?

— Тысячи деталей, пригнанных с такой тщательностью, что мир, созданный автором, кажется подлиннее физического мира.

— Предлагаю закрыть тему.

— Но это лучше, чем политика, которая через полшага приведет нас к вопросу о России, еще через полшага вы разделитесь на западников и славянофилов, а значит, я встану и уйду, и тогда вам придется пить воду, а не водку.

— Вода, водка — всего одна буква разницы, а какая разница!

— Жестоко не дать схлестнуться двум самым живительным русским течениям.

— Живительная из них одна, наша, а ваша… Ваша даже не идея, а большая отхожая яма.

— Не взыщите. Смотреть, как одни бородами трясут, а другие мизинцы топырят — слуга покорный.

— Насчет водки была шутка или священные камни могут надеяться на двести пятьдесят граммов лучшего славянского изобретения? Все-таки мы, евроиды, придумали книгу, паровоз, морзянку, презервативы и много других полезных вещей.
—  Не мог бы ты пригласить подавальщицу?

— Почему я?

— Физиомордия у тебя зело интеллиhентная.

 Глазами показали официантке, чтобы подошла, и когда она подошла, Пойманов, старательно покраснев, вступил с ней в переговоры:

— Дело, представьте себе, а-а, в следующем, а-а. Тут мы как бы, а-а. Как бы, а-а. Если вы не… Нет. Как вам это объяснить, а-а?.. Значит, вот что.

— Бутылку водки, девушка. Без ничего. Мы ограничены в средствах, и, знаете, я вас прошу, чтобы вы следили за этим. Бутылка водки и четыре пива, не больше, у нас просто денег не хватит.

— Пожалуйста, будьте добры, сделайте одолжение, — добавил Пойманов, кротко хлопая глазами.

Девушка кивнула и пошла.

— Есть грех, с полными ногами.

— Видел, как она улыбнулась? Половиной лица. Как нищему родственнику.

— Презирает.

— Ну и что? Даже мы (мы!) ежеминутно упрощаем сложнейшие ситуации. Что там говорить о какой-то подавальщице.

— Бог велел быть равнодушию, как мне известно, и всем остальным порокам тоже.

— Морзянке, презервативам, паровозу.

— Да, мы все это придумали, и этот пластмассовый стол, и вот эти пластмассовые стаканы — все это придумали мы.

— А также две вещи: ширину взглядов и канкан.

— А что придумали вы, квасники? Ты, конечно, скажешь, что еще Фимка Святодух, крепостной графа Юсупова, построил первый воздушный шар…

— Квасники, западники, кой черт! Мне не нужен посредник ни в облике худышки с пенсне на носу, ни в образе брюхана с крестом на пупе, я хочу говорить с истиной tete-a-tete.

—  С истиной? Она страшна, если хочешь знать, тогда как заблуждения радостны.
—  Французская мысль. Пушкин выразился лучше, насчет тьмы низких истин.

— До Пушкина тоже нехило выражались.

— Я говорил в прошлый раз, что, размышляя, мы возвращаемся в древность?

— Ты говорил, что мы начинаем там, где остановилась предыдущая эпоха. А недавно я нашел источник, в который ты макнул свой философский клювик. И знаешь, что я прочел на следующей странице? Горе вам, рассуждающие, вы придете…

—  Ни к чему такому мы не придем. В худшем случае к трем-четырем полузабытым заблуждениям: наша совесть нечиста, разум несовершенен; тот, кто служит справедливости, приумножает несправедливость. Все это давно известно, и ничего, люди ни с ума не сошли, ни честнее не стали.

— И не сойдут, и не станут, потому что заблуждения жизнетворны.

— Еще одно иллюзия, навязанное симулянтами от философии. А я говорю, что я — человек, из плоти и крови, и требую уважения к моим ранам.

— Вы уже сожалели об утрате традиции метафизического мышления, и в прошлый раз, вспоминается, я напомнил вам, что взамен мы приобрели нечто более ценное — знания.

— А я спросил, если помнишь: на что Митрофанушке знания?

— И я снова отвечу, если Митрофанушкой ты продолжаешь считать меня, что знания упорядочивают чувства. Остальное уводит от реальности.

— Слово, которое мой любимый сочинитель предлагал брать в кавычки, ибо без них оно ничего не значит.

— Мой скудный авторитет можно оспорить, но великие говорили, что реальность упорядочена, а счастье, которое может доставить литература, заключается в возможности изобретать.

— Искусство, позволь, тоже уводит?

— Искусство самый вредный обман, сладкий заговор против души.

— Не понимаю, зачем их сталкивать? Наука дисциплинирует воображение, без хорошего кнута оно ведет себя, как пьяная девка. Если хотите, это лицо и зеркало перед ним.

— Точно: зеркала и деторождение умножают и распространяют существующее.

— Только на дыбе соглашусь с этим, а на Борхеса, между прочим, смотрю с иронией. Кстати, яркий пример того, что происходит с мыслителем, когда его воображение не движется в русле солидной доктрины: ворох эрудиции. Годится для провинциального университета.

— Сиречь в конце жизни философ должен родить программу переустройства мира. Два русских примера вас ничему не научили.

— Просто оба раза идеи были заимствованы у немцев…

— Не самые, между прочим, худшие учителя. И они не виноваты, что страстные семинаристы поняли все слишком буквально.

— Хорошо, принимаю со скрипом: моя религия — никакой религии; личность философа не менее интересна, чем его творчество…

— Более, более! Хотя что интересного можно накопать в душе, скажем, педанта Канта, если только у педантов бывает душа? Вот в кишках лавочника, ростовщика, лакея, горничной я б покопался. Какие сокровища там рассыпаны, должно быть.

— Такие же, как вон в том мужчине возле киоска, никакой разницы. Если б явился сюда мужик из девятнадцатого века, ты б ужаснулся — зверь, антропоид с крестиком под рубахой.

— Кое в чем, возможно, да, зверь. Но если ты прав, а я думаю, ты прав, осанна просвещению: в пять десятилетий такой скачок: деревня дала больше половины ученых. А начинали с мама мыла раму.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что нам мешает аберрация близости. Золотой век наступил, мы его не видим, мы не можем его увидеть.

— А вопль Прометея уже смолк в скифской пустыне? И немые миллионы перестали нуждаться в защитниках?

— Камю просто нечего было предъявить обществу, вот он и напялил на себя мантию адвоката миллионов. Вопль, видите ли, дошедший до нас из глубины веков, до сих пор не смолкает в скифской пустыне.

— А все эти африканские ужасы, а резня, а слезы в горах и пустынях?

— Какое мне дело до слез в чужих горах и чужих пустынях?

— Шарман! Квасники, наконец-то, усвоили здравый буржуазный эгоизм, они, наконец-то, возлюбили прежде всего себя.

— Бред собачий! В северных провинциях Индии пять миллионов младенцев женского полу удавливают через минуту после рождения, — что я должен делать?
—  Не так много, мещанин: не говорить, что тебе нет никакого дела до младенцев, удавливаемых через минуту после рождения.

—  Мне, прежде всего, есть дело до наших младенцев, и когда мои младенцы перестанут плакать, я подумаю о младенцах индийских. А тебе на самом деле наплевать и на тех, и на этих.

— Знаешь, друг мой, Аркадий Николаич, любящий говорить красиво, вякнуть я могу что угодно, могу старушку толкнуть в автобусе и женщину обозвать сучкой, но там, возле сердца, там есть святые вещи. И мне не наплевать на младенцев, ни на тех, ни тем более на этих…

— Во многоглаголании не есть спасения, друг мой Постум, любящий сложенье.
—  Будет вам, у Бога всего много, а недавно, вообще говоря, я понял, что не существует ни одного исчерпывающего ответа ни на один наш вопрос, но любые знания условны и относительны.

— Значит, самая большая экономия в области мысли — согласиться, что мир непознаваем, и заняться человеком.

— Я не верю буржуазным писателям, когда они предлагают заняться человеком. Я справедливо подозреваю подвох. Какая экономия мысли? С какой стати? Не знал, что в области мысли нужна и возможна экономия.

— И что значит заняться человеком?

— Полагаю, вернуться в мир плоти и огней. Как вы думаете, что у меня в голове, когда я рассказываю студенткам об интереснейших вещах, допустим, о прекрасных глазах графини Лидии Ивановны или красивых зубах графа Вронского, о том, почему Лев Николаевич наказывает его в конце романа зубной болью?
—  Это просто: ты думаешь о раздвинутых ногах женщины!

— И это лучшее, о чем может думать мужчина на кафедре.

— Кажинный раз на этом месте. Однажды (и я не стану описывать, что случилось, это было ужасно, ужасно, прошу верить) мне пришло в голову, у меня мелькнуло, вернулось, повисело и осталось, да. Мелькнуло и осталось в памяти, что Бога нет, потому что Бог умер. Мне явились и стали рядом всего два слова: Бог и умер.

— А потом ты под кроватью прочел Ницше.

— Не под кроватью, но дверь была заперта. И, помнится, я затрепетал. Помнится, я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— Кто-то уверял, кажется, это был рыжий кальвинист, недавно умерший, что вектор духа не меняется.
—  Дух ползает по кругу, как игрушечный электровоз, от слова Бог до слов Бог умер. И обратно. Одни и те же станции за окном. Одни и те же проводники, дамы в шляпках, городовые с усищами и мундиры, провожающие губернатора.

— Послушайте, две тысячи лет назад умер великий Пан, и родилось христианство, к которому, между нами, у меня масса претензий. Через две тысячи, ну почти две тысячи лет Бог умер. Послушайте, интересно, а кто умрет через тысячу лет?

— Червонца стоит твое слово, ослица! И чтоб я сдох, если не пришлю его тебе.
—  Твое слово, ты и отвечай.

— В смысле — чья смерть обозначит закат нынешней культуры? Думаю, это будет Человек. Кто-то скажет: Человек умер, и это будет правда.

— Мне больше нравится аргентинский вариант, что через миллиард лет атомы, возможно, соберутся в картину, которую мы сейчас вокруг себя наблюдаем: четверо будут сидеть в кафе, пробежит вон та собака, совершенно так же виляя хвостом, а в семи тысячах километрах волна упадет на скалу, разбившись, как сейчас, на восемнадцать тысяч четыреста шестьдесят четыре капли.

— Бессмысленное фантазирование, наивный способ отстранения. Если ты живешь в древнем европейском городе, отстраниться легко. А мы все еще на звезды смотрим и соображаем.

— Да, в Риме не надо писать стихи, там можно, наконец-то, заняться ростовщичеством.

— Снова паровозик, только по короткому маршруту: культура порождает цивилизацию. Сначала надо сложить замки и стадионы, потом брать деньги с туристов за удовольствие прикоснуться к священным камням Европы.

—  Или строить вертикальную цивилизацию. Не говорите «вперед» или «назад», говорите «вглубь».

—  Совет испанца итальянцам: и тем и другим деваться некуда, как только расти внутрь. А Россия росла вширь, и правильно делала.

—  Каждый раз, когда философ решается высказать свое суждение, вскакивает, как прыщ на жопе, филистер, который есть пустая кишка, полная страха und Hoffnung, dass Gott erbarm, и обязательно помочится в костер: «совет испанца итальянцам». Презираю филов пуще фобов. Филия свидетельствует о задержке в развитии.

— Паровозик делает четвертый круг, новая стычка между вами означает, что мы опять на конечной станции. Вы исчерпали себя.

— Как можно переводить время на споры? Я боюсь задумываться, потому что всякий раз, как позволяешь мысли доползти до конца, теряешь еще одну опору. А их почти не осталось.

— Со мной то же самое, но я нашел способ, как устоять. Правда рациональная разоружает человека, и я нашел замену — откровения.

— Вот почему наши необразованные старушки сильнее нас. Гений не умеет умирать, а нищая старуха умеет.

— Удел человека с ясным духом — одиночество.

— Друг мой, Аркадий Николаич, не говори красиво. Последний раз тебя прошу.

— Да что с вами такое? Что я сказал красивого?

— Когда ты провалишься в свое одиночество, в настоящее, не театральное, когда ты увидишь, из каких холодных и твердых стен оно построено, ты поймешь...

— Не надо понимать буквально.

— Одно плохо, настолько, что просто швах: чувства юмора у вас ни грана нет.

— У моей жены был роскошный зад. Я часто просил ее постоять на коленях. Потом падал на четвереньки и карабкался к ней. Она говорила: «Немедленно перестань паясничать!» Теперь живет в Германии, за немцем, который на двадцать два года старше. Рыжий, мшистый Ганс, с волосами в ноздрях. А мой сын станет бюргером.

— Моя жена не любила, как я пахну, а я любил ее запах. Я ночью просовывал нос под плечо и дышал, дышал, дышал.

— Ты был плохим мужем. Как и я. Мы требуем, чтобы жены служили нашим ползучим идеям, а они хотят земных вещей, — чтобы муж любил и в шкафу шуба висела.

— А я не уверен, что моя благоверная не плюет мне в суп. Я как-то случайно слышал, как она советовала подруге: «А ты плюнь ему в суп, сразу полегчает».

— Пофилософствуй — ум вскружится…

— То бережешься, то обед…

— Ешь три часа, а в три дни не сварится!

— Как я устал от вас. Год не виделись, и еще год видеть не захочу. Вы еще ползаете по земле, вы все еще отравляете воздух своим гнусным интеллигентским дыханием. Вас давно следовало истребить.

— Извести дустом, вымыть город, где мы живем, дегтярным мылом, а потом выбрить догола это место.

— Грубое невежество: сначала бреют, потом только травят.

— У тебя богатый опыт, тебе лучше знать.

* * *

Официантка боялась увольнения. У хозяина кафе, Павла Михайловича, низенького мужчины с брюшком, с кудрявой черной бородкой, бывшего инженера, вежливого изверга, был закон — жалобе клиента последовало увольнение официантки или повара. Он опускал глаза и как-то вызывающе сладенько проговаривал: «Извините, Татьяна Сергеевна, я вас больше не задерживаю». Иногда на него сходило что-то непонятное, чего официантки боялись пуще жалоб: он взглядывал на бедняжку прищуренными глазами и с угрозой, как слышалось жертве, произносил: «В слове кулинария, достоуважаемая Софья Максимовна, ударение надо ставить левее. Рекомендую вперед не промахиваться».

Официантка научилась говорить «благодарю вас», слушать вязкое бормотанье пьяных мужчин и улыбаться глазами. Вели хозяин повесить на шею гадюку, и она б научилась ходить с гадюкой на шее. Да, с гадюкой. Или с жабой под бюстгальтером. Ей некуда было деваться. Однако породу, которую нынче пришлось обслуживать, она ненавидела. Неистово, вдохновенно. Не из-за бедности, которую эти люди скрывали, — они были гораздо, гораздо щедрее богатых клиентов, изредка забредавших под голубые зонтики. Она ненавидела и презирала их, как, бывает, красивые породистые проститутки презирают нищих аристократов.

Стало быть, официантка сказала себе: «Пусть он меня уволит, я все равно их посажу мордой в говно», — и накинула на счет два лишних червонца. Хотя опасность ей никакая не грозила, — подлец-интеллигент, скорее, сдохнет, чем пойдет жаловаться на подавальщицу, униженную, блин, и оскорбленную. И все равно она подняла судейскую колотушку и хлопнула с удовольствием, какого давно не испытывала: окатить, смять, забить в темя кривой гвоздь.

Она пошла к ним и положила счет перед Поймановым, казавшимся ей самым беззащитным в этой компании. Он должен был побледнеть, задрожать и беспомощно отворить свое поганое хайло. Но вдруг Губерников, встрепенувшись, выбросил левую руку, одновременно правой рукой перехватывая руку Чайковского, также устремившуюся к блюдцу со счетом, подхватил и сказал:

— Рыцарь в этой компании один, поэтому платить буду я.

— Как дворянин не могу допустить! — сказал Чайковский, у которого хорошо получались Воробьянинов и Паниковский.

Пойманов выпустил губами круглый звучок и тоже полез в карман, отделил пятерку поновее и просипел:

— Вам на шоколад, милое дитя.

— Хо-хо, — сказал Чайковский: — Агистокгаты хьеновы.

Официантке пришлось выжать из себя спасибо.

Когда приятели пошли, она произнесла им вслед:

— Суки. Чтоб вы сдохли.