Утром меня опять разбудили журавли. Ни свет, на
заря. Что-то особенно рано они начали кричать. Я выпростал руку,
взглянул на часы. Еще не было и пяти. Наверное, даже Катя с Викой не
начали хозяйничать на кухне. А мне и подавно можно было спать, тем более
что на работу предстояло идти только вечером. Но сон пропал. По крайней
мере, на какое-то время. Я понял, что надо выйти из духоты палатки и
глотнуть свежего воздуха. Я решительно выбрался из мешка и сунул ноги в
сапоги.
Кругом стояла влажная предутренняя тишина.
Природа, казалось, не просто спала, а вовсе умерла. Тишина была
абсолютно безжизненной, и даже не верилось, что окружающий мир
когда-нибудь зашевелится и наполнится звуками… Было так безмолвно, что я
слышал стук собственного сердца.
У столовой виднелись следы ночного нашествия:
дрова были развалены и раскиданы, кусты переломаны, будто сквозь них
ломился медведь, далеко в стороне валялся помятый умывальник. Девчоночья
палатка скособочилась: ночью так и не собрались подвязать заново
оборванный шнур.
Костер, как ни странно, еще теплился красными
змейками, перебегавшими по седым головешкам. И кое-где даже угадывалось
прозрачное, невидимое в утреннем свете пламя. Около него на разложенных
досках в самом деле валялся спальник и там кто-то спал. Но не Лавров… Я
невольно подошел и наклонился. И увидел Ольгу. Ей, наверное, стало
жарко от близкого огня: она высунулась из спальника по пояс. И спала,
вся разметавшись; голова ее запрокинулась на вытянутых руках, влажные
губы дышали ровно, в закрытых глазах стояли таинственные волнующие тени.
И я, впервые увидев ее по-настоящему, вдруг понял, что она вызывающе и
отчаянно красива – не так открыто, как Вика, а совершенно по-иному,
полна горькой, почти трагической, зовущей и ускользающей красотой. И я
понял Лаврова, уцепившегося за эту женщину, с которой в первый момент
соединила случайная общая страсть к танцам. Рассматривая томительные
черты ее лица, я даже не сразу заметил, что Ольга спала голой… По
крайней мере, в верхней половине: над грубой холстиной спальника тепло
сияло ее тело. Оно не слишком загорело, однако некоторые совершенно
белые части резко бросались в глаза. И я отметил, что у Ольги,
оказывается, есть грудь, а не только ноги, как мне думалось раньше.
Конечно, с Викой она не конкурировала; прелести Ольги оказались
небольшими и почти плоскими, как перевернутые фарфоровые чашки. Но, тем
не менее, это были настоящие женские груди, и не рассмотреть их я не
мог. Они спали вместе с хозяйкой, вольно развалившись под своим весом,
показав на поверхности чуть различимую сеть тонких голубоватых жилочек –
в нынешнем колхозе я увидел больше, чем за предыдущую жизнь и, кажется,
стал уже экспертом в области молочных желез…
А вокруг очень светлых и почти неразличимых на
коже, собравшихся пупырышками от холодка - и наверняка твердых … -
сосков краснели звезды, аккуратно нарисованные губной помадой.
Увидев это, я просто ошалел. Сначала подумал,
что Лавров с нею так развлекался; слышал где-то, что особо изощренные
типы разрисовывают своих любовников во время занятий сексом. Потом понял,
что, наверное, это не так: будь звезды делом рук Лаврова, от них
остались бы лишь смазанные следы; ведь невозможно представить, чтоб,
разрисовав Ольгину грудь, Лавров больше ни разу к ней не прикоснулся.
Скорее всего – и наверняка именно так! – Ольгу раскрасил из хулиганских
побуждений кто-то из девиц, вставших утром и увидевших ее расхристанную,
мертво спящую. Да, конечно, это проделки зловредных девчонок.
Посмотрев еще несколько секунд на непристойно
оголенную Лавровскую подругу – и, признаться честно, с трудом переборов
в себе внезапное искушение потрогать ее разрисованную грудь!..- я
осторожно вернулся к себе в палатку. Чтоб кто-нибудь не проснулся
невзначай и не заподозрил именно меня в авторстве росписи.
Но все-таки кто же мог ее так разрисовать? -
думал я, лежа в своем спальнике. - Помада была не красная и не розовая,
а темная, почти коричневатая… Кому она могла принадлежать? В колхозе
никто из девчонок косметикой не пользовался, тут было слишком грязно,
пыльно и жарко. Но в день отъезда к главному корпусу, насколько я помнил,
явились накрашенными все. Так у кого была именно такая помада?.. У кого?..
Я попытался вспомнить и, конечно, не смог; слишком мало я вообще обращал
внимания на женщин, чтоб запоминать еще и оттенки их помады.
И все-таки – это надо же такое придумать…
Бесстыдно и в то же время здорово… С мыслями о совершенно невообразимых
делах, творящихся в нашей приличной колхозной компании я и уснул опять.
---
Вторично меня разбудил гонг, сзывающий утреннюю
смену на завтрак.
Я быстро оделся и выбрался на свет. У костра
все оказалось в идеальном порядке, доски на кирпичах лежали прежним
ровным кругом. Словно и не было ничего. Ни ночного разговора с Саней, ни
утренней Ольги…
За завтраком я бросал на нее косые взгляды. Она
вела себя абсолютно естественно; ни малейшим жестом или звуком не
выдавала своей растерянности по поводу того, что сегодня проснулась вся
в звездах… Может быть, девчонки и ни при чем, а она сама любит такие
развлечения; просто я, встав раньше обычного, случайно подсмотрел? Или,
возможно, она так танцевала у костра, когда все спали: голая, с
разрисованной грудью. Говорил ведь вчера Лавров что-то насчет вызывающих
костюмов в этой самой румбе…
Грузовик стоял возле столовой, но шофер не
высовывал носа из кабины. То ли окончательно охладел к Вике, то ли
устыдился ночного визита.
Народ вяло шаркал ложками с своих мисках, еще
не проснувшись до конца. Я посидел вместе со всеми, съел кашу и выпил
чаю.
Потом смена укатила на работу, и мы остались
вдвоем с Володей, тоже неизвестно для чего поднявшимся в несусветную
рань. Потом вылез Славка, я попил чаю еще раз – теперь уже не торопясь,
с ним и девчонками-поварихами. Затем все разошлись по делам.
Володя вспомнил, что у него в рюкзаке должна
быть коробочка со снастями и пошел собираться на рыбалку. Катя с Викой
отправились на речку мыть посуду, и Славка ринулся им помогать; теперь
он уже совершенно открыто сутками напролет увивался вокруг Кати, ничем
не отличаясь от Лаврова или Геныча. Я мог тоже отправиться на речку, но
мне было как-то грустно около них. Не хотелось быть возле Кати, отдающей
все свое внимание моему другу Славке. Как не хотелось ловить на себе
сочувственные усмешки Вики, до которых она была горазда.
И я остался в лагере, предоставив Славке
возможность отдуваться за двоих с тасканием ведер и посуды. Тем более
что и здесь было чем заняться. Прежде всего, я вытесал и вбил новый кол
для умывальника, потом связал порванный шнур и выпрямил девчоночью
палатку, наконец, собрал дрова в аккуратную кучку. Их оказалось совсем
мало. Видно, Лавров и Ольга ночью не скупились на топливо.
Стоило сходить за дровами. Мне никто не давал
точных указаний, просто в лагере существовал такой естественный и
неукоснительный порядок: остающиеся с утра обеспечивают всех дровами;
иначе и быть не могло. В принципе это было лучше делать вдвоем: среди
инструментов имелась двуручная пила, да и тащить спиленные стволы одному
было тяжело. Но Славка, похоже, надолго остался с девчонками у реки.
Поэтому я взял только лесорубский топор с длинной ручкой и пошел в лес
один.
Задача не казалась легкой. Потому что за десять
дней около лагеря и на ближайших болотах весь сушняк был уже спилен,
срублен, перетаскан и сожжен дотла нами и предыдущей сменой. В поисках
подходящих стволов я пошел вдоль леса по дороге, дойдя почти до нижней
деревни. Там луга опять разделились болотом, я перебрался через него,
почти не испачкавшись, и сразу нашел три здоровых сухих дерева. Сейчас,
конечно, очень кстати пришлись бы и Славка, и двуручная пила. Но делать
было нечего, я сам определил свою дорогу. Поэтому выбрал то из деревьев,
которое казалась потоньше, и начал рубить его топором. Без практики
работа шла гораздо медленнее, чем того хотелось. Тогда я догадался, что
выбрал хоть и тонкое, но самое твердое дерево. Я бросил его и принялся
за второе. Повозившись со вторым, я решил – может, третье окажется
податливее? Проклиная все на свете, я помахал топором еще несколько
минут, пока не понял, что все три дерева одинаковы, и сил, затраченных
на возню с каждым, давно хватило бы, чтоб срубить одно. Ох, как я зол
был в этот момент на Славку, оказавшегося примитивным бабником и
упершегося на речку с девчонками вместо того, чтобы идти со мной в лес.
Я злился на него так, будто пошел за дровами один не по собственной
инициативе…
Движимый злостью и раздражением я незаметно
обработал одно из деревьев до такой степени, что его уже можно было
свалить. И точно, как следует нажав на ствол, я услышал треск и едва не
упал на землю вместе с побежденным деревом. Ободренный удачей, я столь
же яростно расправился с оставшимися двумя. В принципе даже одного
дерева оказалось бы достаточно. Но если я приволоку в лагерь все три, то
это будет очень солидный запас дров.
Трудно сказать, что двигало мною: хозяйственная
забота о лагере, или желание доказать кому-то – точнее, женскому
угоднику Славке – что я и без него справлюсь с любым дедом, поскольку
способен один работать за нескольких. Довольно быстро и без особых
проблем я сумел перетащить все три дерева по очереди через болото на
сухую луговину, которая тянулась вдоль дороги.
Теперь, конечно, наиболее разумным было сходить
в лагерь, привести Славку – а возможно, и Володю тоже – и втроем быстро
дотащить стволы до лагеря. Но я был упрям даже не как осел, а как
целых сто ирландцев. Схватив за комель – ветвями назад, по классическому
правилу трелевки – самое тяжелое из срубленных деревьев, я протащил его
метров двести. Потом вернулся за вторым. Затем за третьим. Стащив все
три в одно место, присел отдохнуть. И опять подумал о том, что теперь
стоит позвать Славку. Но тут же мои мысли перекинулись на Катю, то есть
на них двоих. Я поразился, что смогла сделать между нами одна женщина.
За каких-то десять дней, совершенно незаметно превратив в своего ухажера,
она фактически оторвала от меня человека, которого я считал в институте
своим лучшим и верным другом. Впрочем, нет, я был не прав. Славка не
особо изменился; он, вероятно, всегда был таким, просто я ничего не
замечал. Это я переменился к нему – как сейчас, например, словно из
вредности, обращенной на себя самого, я предпочитал возиться с дровами
один, нежели отрывать его от женщины. Да и отношение мое к Кате тоже
играло роль. Ведь я не мог не признаться хотя бы себе, что она мне
здорово нравилась. И не окажись рядом чертова Славки, то, возможно, все
время в невинных прогулках, беседах и спорах она проводила бы именно со
мной, а не с ним. Но я тут же вспомнил слова Вики насчет заранее
спланированной ими поездки и понял, что мои «если бы» просто смешны…
Потом я взглянул на все со стороны, и понял,
что в корне не прав, ругая Славку и Катю. Ведь у нас с Катей ничего не
было и не могло быть – исключительно потому, что я сам не создан для
мимолетных колхозных и опускных романов. Что я не могу так легко
сходиться и расходиться с людьми, как, например, добродушный и
симпатичный, но, по сути, абсолютно безмозглый, как инфузория, Геныч. И
тот факт, что Катя привлекла меня – он ведь тоже достаточно
неоднозначен. Задумавшись, чем же она мне понравилась, я вдруг трезво
понял, что – ничем… Ну, поговорили с нею несколько раз откровенно по
дороге за молоком в присутствии того же Славки. Ну, слушала она меня у
костра, так ведь не одна слушала; даже развратная и невероятно грубая
Тамара светлела лицом, когда я пел, и каждый вечер – вернее, каждую ночь
– несколько раз просила меня повторять ее самую любимую незамысловатую
песенку про звезду, упавшую на ладошку. Я сам что-то увидел в Кате,
создал сам себе ее идеальный образ, который родил смутное влечение. Тем
более смутное и тем более безопасное, что, ограниченный собственноручно
поставленными блоками относительно верности жене, семейной жизни и так
далее, я мог совершенно спокойно увлекаться любой женщиной, не боясь
того, что наши отношения перейдут в простой флирт, не говоря уж об
отягощающем романе. А что привлекло меня в Кате как в женщине?
Я торчал на жаре, сидя на неудобных, колючих,
суковатых стволах, и напряженно размышлял о себе и Кате. Так, словно от
этого что-то зависело. Маленькая, трогательная, в очках… не скажешь
даже, что красивая. Но, как мне казалось, абсолютно воздушная и такая же
чистая в отношении противоположных полов, как и я… И суждения ее –
отрывком услышанные, но домысленные в подсознании – представлялись
исключительными, интересными, важными, волнующими для меня… А получилось
так, что я ей не нужен, а нужен Славка. И совсем не для такого невинного
общения; оно ее вообще не интересует, судя по всему…
Господи, сколько можно думать об одном и том
же… Хватит, наконец. Ни до чего хорошего я все равно не додумаюсь, сидя
тут один на срубленных деревьях в то время, когда Славка и Катя
прекрасно проводят время.
Я вздохнул и снова принялся за работу. С этими
стволами, подтаскивая их по одному от одной намеченной точки к другой,
обливаясь потом, давая себе минутную передышку и снова упираясь дальше,
я провозился до полудня.
Лишь когда перетащил их вдоль берега до
тропинки, ведущей от реки уже прямо к лагерю, мне на пути попался Володя
– злой и невероятно матерящийся, оборвавший несколько снастей и не
поймавший ни одной рыбы. Увидев меня с тремя деревьями, он выругался еще
витиеватее в адрес Славки, «прохлаждающегося с бабами», и вдвоем с ним
мы довольно быстро переволокли дрова в лагерь.
Там стояла тишина.
Славки и Кати не было видно.
Вика загорала на вытащенном из палатки
спальнике – как всегда, слегка прикрывшись для приличия узким полотенцем.
Мы свалили дрова около кухни, оставив приятную
возможность пилить и колоть их утренней смене. Или Славке, когда он,
наконец, вспомнит о чем-то, помимо своего увлечения. А сами вытащили
спальники и, накрывшись простынями от слепней, улеглись до приезда
грузовика.
---
Работа вечером казалась сущей каторгой. Травы,
наверное, привезли не больше, чем вчера. Но она была такой толстой и
тяжелой, что агрегат захлебывался, не успевая перерабатывать. К тому я
устал, как собака, еще днем, - перетаскивая проклятые дрова - и сейчас
находился в совершенно нерабочем состоянии.
Мука сыпалась еле-еле. Зато желтые комары
налетели такой тучей, что оказалась бессильной даже моя борода. Я
чесался; лицо мое распухло, как подушка.
Чтоб ускорить дело, мы опять пустили
измельчитель. Так нам самим казалось быстрее, хотя, возможно, на самом
деле и не давало никакой экономии во времени.
В разгар нашей смены к АВМ на раздолбанном «УАЗе»
вдруг подъехал Саша-К вместе с председателем: судя по всему, он оформлял
очередные бумаги и решил посмотреть наш рабочий процесс.
Посмотрев на Славку, суетившегося около
измельчителя, командир разразился руганью:
– Ты чего как беременная институтка? Траву
кидаешь, будто навозы серебряными ложками разгребаешь! Кто так вилами
работает, мать твою?!
И вырвав орудие из Славкиных рук, стал
показывать, как, по его мнению,
следует делать.
Отправляя в шнек неимоверно огромную порцию
травы, Саша-К зазевался и не успел вовремя отдернуть вилы.
В мгновение ока их затянуло внутрь. Рукоятка,
словно дубина, мелькнула в воздухе. Раздался скрежет, что-то ужасно
лязгнуло в утробе машины, и вся она зашлась мелкой дрожью. Я прыгнул к
щитку и нажал красную кнопку «СТОП». Измельчитель медленно затих, не
сразу останавливая бег разогнавшихся маховиков, и только после этого нам
удалось вытащить из него вилы. Железные зубья – каждый толщиной в мой
палец! – были аккуратно срезаны наполовину.
На этот раз Саша-К удержался от острот. Молча
забрался в председательский «УАЗ» и укатил дальше.
– Пришел Кутузов бить французов, - сквозь зубы
пробормотал по обыкновению мрачный Володя. – Дай дураку стеклянный хрен
- и хрен разобьет, и руку порежет…
Я отметил, что наш бригадир в лучшие минуты
красноречием своим мог бы заткнуть за пояс и Сашу, и кого угодно – и
пошел в автобус за новыми вилами для беспомощного Славки.
---
Когда, усталые и измотанные насмерть, уже после
полуночи, мы вернулись в лагерь, я сразу побежал к реке. На ходу
раздеваясь, покидал наземь пропыленную одежду. Сегодня вода почему-то
казалась прохладной. Я зацепился за корягу, дал течению вытянуть тело и
лежал так неведомо сколько – неподвижный и безразличный ко всему, как
лягушка. Почувствовав, наконец, что кожа покрывается мурашками, не без
труда вскарабкался на берег, кое-как оделся и поплелся к лагерю, мечтая
тихо проскользнуть в свою палатку и лечь спать…
Но этого не удалось. У весело горящего костра
уже сидел весь народ. Но почему-то было тихо, танцев еще не начинали. А
на моем привычном месте, лежала приготовленная для меня гитара.
– Эй, Женя!!! – радостно крикнул Саша-К –
Заждались тебя! Давай скорее к инструменту!! Я председателю пожалуюсь,
чтоб тебя не смели позже десяти часов вечера задерживать на этом
чертовом агрегате!
Я поклонился, садясь на свою доску.
– Маэстро! – закричал Лавров, и грустное лицо
его озарилось внезапной радостью. – Наконец-то мы дождались маэстро!!!!
– Дождались! – хлопая в ладоши, повторила Ольга.
– Думали, ты уж нас бросил! - кричала Тамара.
– Или в речке утонул, - сверкнув фиксой,
уточнил Геныч.
– Женя, нам без тебя…- пробормотала маленькая
Люда. - Скучно!
– Давай скорее! – добавила Катя. - Я «Милую»
хочу!
– И я тоже, - присоединился Славка.
– А мне что-нибудь про женщин и любовь! -
сказал Костя.
Володя молча вскинул обе руки, показывая
радость от моего появления.
– В общем, давай, Женя, - тихо, но так, что
было слышно всем, подытожила Вика. – Что-нибудь нежное. «Любовь и
разлуку», например…
Я был просто смят такой встречей. В горле моем
вдруг зашевелился ком. Вроде бы давно привык, что ребята каждый вечер
ждут моих песен, но, кажется, впервые за все время это признание и
ожидание было выражено так открыто и явно. Я был нужен, без меня уже не
могли обойтись. Без меня и моих песен…
И мне вдруг пришло в голову: неужели, несмотря
на годы, потраченные на учебу в институте, на нынешнюю жизнь в НИИ,
заполненную каждодневной и бесперспективной в общем-то инженерной
рутиной – неужели несмотря на все это единственным и точным моим
предназначением, единственным оправданием моего существования на свете
была эта, в общем неквалифицированная, любительская игра на гитаре, да
песни, исполняемые столь же дилетантским, непоставленным голосом?
Стоило лишь подумать об этом, словно посмотрев
на себя со стороны, как во мне опять шевельнулась сосущая тоска,
поселившаяся в душе последнее время. Так, будто я в самом деле был
сторонним наблюдателем и знал откуда-то, что и это не вечно, и что не
всегда я буду играть и петь, и растворяться своими песнями в слушателях…
Встряхнувшись, я отогнал эти глупые мысли: откуда и по какой причине
могло явиться самое предчувствие конца? Ничего никогда не случится, и я
всегда буду играть и петь, и меня всегда будут слушать и просить еще и
еще, и это счастливое состояние, повторяясь регулярно, никогда меня не
покинет…
Я взял гитару, встал и поклонился. Горло все
еще сжимал комок.
– Ребята… - я замолчал и прокашлялся, не в
силах владеть собой. – Ребята, милые… Куда же я от вас денусь? Как я
буду жить без вас… Мои песни – только для вас. Вам без меня скучно, а
мне без вас…
Я не договорил, боясь на словах впасть в
дешевую патетику, которой не выносил. Никогда, никогда, никогда это не
уйдет…
– Есть заказы! – прокричал Саша-К. – Репертуар
стандартный, повторенный в самых любимых местах. «Домбайский вальс», «В
ритме дождя», «Ледокол», «Конфетки» и все такое прочее. «Милую»,
конечно. И «Галицийские поля» - это уже для меня отдельно…
Я взял несколько аккордов, разминая уставшие
пальца и наслаждаясь внезапным и всегда словно в первый раз испытанным
ощущением рождающейся музыки. Песни были давно известны, пальцы сами
бегали по струнам, прижимая и отпуская их; я играл, как автомат. Точнее,
во мне сейчас существовали два человека.
Один старательно прижимал лады, перебирал
струны и клал на музыку слова – а второй слушал, смотрел и даже
размышлял.
Кругом собрались ребята и девчонки. Милые,
родные, ставшие неотъемлемыми от меня за это время лица.
Славка был рядом со мной. Подпевал не всегда в
тон, хотя громко и старательно…
Рядом с ним сидела Катя. Одной рукой крепко
держалась за его руку, другой обмахивала его от дыма. И при этом слушала
меня и подпевала тихо и точно, и оправа ее очков блестела красными
стрелками огня.
Володя всегда слушал в одной позе. В жизни
малоразговорчивый, у костра он за весь вечер не ронял ни слова. Обхватив
колени руками, и опустив седоватую голову, смотрел на огонь, похожий на
большую и мудрую собаку или даже на волка…
Геныч тоже глядел в костер, и фикса его
сентиментально сверкала из-под рыжих усов.
Навалившись на его плечо и по-бабьи подперев
щеку, Тамара беззвучно шевелила губами, повторяя за мной слова.
Костя-мореход устроился лучше всех. Вытянувшись
на досках, положил голову на Викины ноги. Она не обращала на него
внимания – подпевала вполголоса, глядя только на меня.
А Костя, витая в блаженстве, одной рукой держал
ее гладкие коленки, а второй – и как только смог дотянуться! – щупал
сидящую рядом секретаршу Люду.
Лавров и Ольга сидели крепко обнявшись –
отчаянно и как-то обреченно, точно Ромео и Джульетта, знающие, что
впереди ждет их лишь чернота и смерть, и надо пользоваться моментом
истины у вечернего огня, чтоб любить друг друга и вдыхать воздух жизни…
И, замыкая круг, с другой стороны от меня
пристроился Саша-К в своей обычной белой кепочке, сдвинутой на самый
нос. Он смотрел с легкой полуулыбкой, и на лице его блуждало блаженное
выражение. Он очень любил песни…
Я снова посмотрел на Катю. Она пела и в песне
отдавалась мне – это было несомненно. Однако по тому, как нежно и твердо
сжимала она Славкину руку, как озабоченно махала веткой, отгоняя
комаров, я видел, что вся она всем своим сердцем принадлежит именно ему.
Ему и больше никому. Я подумал об этом, не прерывая песни, и вдруг
понял, что стал к ней совершенно безразличен. Куда-то ушло мое прежнее
увлечение, пропала платоническая тяга к этой маленькой женщине, и она
стала мне чужой. Ну не совсем чужой, конечно; она осталась для меня
такой же родной, как и все остальные около костра. Но – не более.
И, как ни странно, это открытие меня не
огорчило. А лишь просветлило душу новым, удивившим и слегка напугавшим
меня внезапным осознанием предела. Непонятного, необъяснимого,
неизвестно чему положенного – но именно предела; именно это слово искрой
пронеслось в моем сознании. Я продолжал петь уже не для одной Кати – для
всех в равной степени.
Будучи изощренным исполнителем, я прекрасно мог
определять свою цену в каждый момент. И отметил, что сегодня нахожусь в
таком ударе, какого не испытывал давно. Даже в этом колхозе, даже в
самые первые дни, когда я был слепо увлечен очкастой Катей и старался
исключительно для нее. Сегодня я превзошел самого себя: пальцы мои
рождали сложнейшие сольные проигрыши между куплетами, и голос мой звенел
громко, чисто и сильно, как не звучал давно.
Закрывая глаза и уносясь куда-то далеко отсюда,
я вспоминал ночной разговор с Лавровым и осознавал, что, кажется,
подобен ему. Что, в самом деле, проводить годы за кульманом в НИИ – это
ошибка моей судьбы. Нечто, происходящее помимо моей воли и вроде как не
со мной. А настоящий я именно здесь и сейчас, и только в этом смысл моей
жизни. Только в этом. Только…
Я летел над ребятами, над нашим костром, летел
над темным лугом и обступившим его перелеском, над степью и далекими
горами, над всей землей и над прохладной пустотой космоса… Летел в
абсолютной свободе вселенского одиночества: нужный всем, но
предоставленный лишь себе самому. Ледяное ощущение полнейшего,
космического одиночества в этой ночи было столь сильным, что мне вдруг
подумалось, совершенно абсурдно: умри я сию секунду – и никто этого даже
не заметит…
Славка вдруг встал, подошел к Косте и шепнул
что-то ему на ухо. Мореход кивнул, и Славка скрылся в темноте у палаток.
Я пел дальше. Очень любимую мною песню про
товарища, которого призывал оставаться спокойным. Опять появился Славка,
снова сел к костру, держа в руках магнитофон.
– Что, танцы пора устраивать? – спросил я,
оборвав игру.
– Нет, что ты! Пой дальше! – замахал руками
Славка. – Просто тут проводок отошел еще вчера, хочу исправить, пока не
забыл. А то танцевать трудно будет…
– И вообще… - вдруг добавил Костя. – Ты здорово
поешь сегодня. Давай-ка все на бис.
– В самом деле, Женя, - сказала Катя, вдруг
остро и прямо посмотрев на меня. – Так хорошо, как сегодня, ты еще ни
разу не пел.
И я запел дальше. И действительно стал
повторять песни, которые уже исполнял. Потому что чувствовал: сегодня я
их сделаю, как никогда прежде. Легкость в пальцах, как ни странно, лишь
нарастала. И мне казалось, что я могу играть бесконечно. Славка отставил
магнитофон и молча слушал меня.
Не помню, сколько времени уже было, когда я,
наконец, почувствовал усталость, а голос вдруг охрип сразу и как следует.
Я отложил гитару, отметив, что сегодня, наконец, порвалась и начала
дребезжать тонкая оплетка третьей струны и завтра вечером ее надо будет
обязательно заменить. У костра нависла звонкая тишина.
– Спасибо, Женя…- тихо проговорила Вика. – Это
было классно…
– Я старался, - усмехнулся я. – Только почему
так грустно? Ты словно прощаешься со мной. Сегодня пел, и завтра буду
петь, и послезавтра. У нас еще много вечеров впереди… Просто я устал. И
сегодня концерт завершен. А сейчас – дискотека!!!
Я весело выкрикнул слова из известного
анекдота, хотя мне почему-то в самом деле было очень грустно на душе.
Начались танцы. Я сидел у костра, и душа моя
витала далеко отсюда.
Через некоторое время исчезли Лавров и Ольга –
видимо, отправились куда-то заниматься любовью. Поднялся и ушел на
ежевечернюю прогулку перед сном Саша-К. Три пары танцевали, три человека
сидели у костра. Володя по-прежнему глядел на огонь. Вика вытянула
напротив свои ноги, неимоверно красивые даже в толстых тренировочных
штанах. Я смотрел на ребят, и мне не хотелось, чтоб кончался это вечер у
костра, эта ночь, эта наша колхозная смена…Эта моя молодость.
Потом Вике надоело сидеть, и она пригласила
Володю. Он коротко отказался. Вика взглянула на меня, потом поднялась и
тоже исчезла в темноте. И странное дело, как только она ушла, мне вдруг
стало невыразимо пусто на душе.
Я смотрел на Катю и Славку. Они обнимались
крепче, чем требовал танец. Катя положила голову на его плечо, и он
прижался к ней всем телом. Видя их, я ощущал, как меня покидают иллюзии.
Женщина, которая платонически нравилась мне. И мой друг, которого она
оторвала от меня…
Невозможно было это наблюдать, хотя несколько
минут назад в холодной отрешенности я сам констатировал факт, что Катя
мне абсолютно безразлична.
Я встал и отошел от костра.
И физически ощутил, как сгустилась, сжимая
меня со всех сторон, плотная тьма. Костер горел совсем рядом, но красный
свет его не мог пробить мрак.
Я прошел метров тридцать вслепую, натыкаясь на
кочки, потом обернулся – огонь скрылся за палатками, лишь взлетающие
искры сверкали в чернильной непроглядности неба. Но еще слышалось глухое
погромыхивание музыки. И было понятно, что хоть стою я среди кромешной
тьмы, но все-таки в нескольких шагах горит костер, где танцуют мои
друзья. И значит, я не один. Не один…
Внезапно совсем рядом, буквально под ногами
раздался стон – тихий, томительный, зовущий в себя… Кто-то занимался
любовью прямо посреди луга, отойдя за столовую. Я отвернул в сторону и
пошел прямо к болоту. Тьма смежалась за спиной, словно вода. Вот уже и
музыка угасла, и даже искры стали не видны. И я остался один на один с
ночью, черным лесом на краю луга и черной тишиной.
Но нет… Не было никакой тишины. Временами
что-то шуршало в траве. Проползала змея, или просто распрямлялась трава,
примятая днем? Да и темнота стала не такой слепой. На западе горизонт
казался едва прозрачным, на его фоне отчетливо рисовался край леса. Я
поднял голову: в невыразимо высоком небе лениво мерцали звезды. Через
черный купол наискосок тянулась какая-то светлая полоса. То ли непомерно
длинное облако, то ли дым от заводской трубы… Да господь с тобой, -
остановил я сам себя. – Какие трубы в такой глуши?! Это же Млечный путь!
Беловатая лента мелких и слабых, головокружительно далеких звезд. В
городе он не виден никогда, потому что экранируется отсветами огней. А
здесь он висел надо мной, потерянным среди черного луга.
…Я бы новую жизнь своровал бы, как вор – я бы
летчиком стал, это знаю я точно… И команду такую – «винты на упор!» -
отдавал бы, как бог, Домодедовской ночью…
К чему вспомнилась эта песня?! Ах да – там же
дальше про звезды… Под моею рукой чей-то город лежит, и крепчает мороз,
и долдонят капели. И постели метелей, и звезд миражи озаряли б мой путь
синеглазым апрелем…
Звезд миражи… Какие старые, добрые слова.
Впрочем, там еще про новую жизнь – а это к чему мне ?..
Я пошел дальше. Дальше, еще дальше, совсем
далеко. И вдруг уперся в болото. Оно лежало низко, прямо под ногами,
страшно черное даже ночью, и от него веяло нехорошей силой. Я
остановился у самого края, ощутив вкрадчивую мягкость трясины. В темноте
фосфорически белели смутные султаны лабазника. Ночью он пах еще острее:
тяжелый, тревожный аромат плыл волной, кружа голову и маня к себе – в
черноту и неизведанность ночного болота. Все спало кругом, кроме него.
Оно жило своей особенной жизнью. Из глубины, из-за чахлых, невидимых в
ночи перекрученных деревьев доносились зловещие звуки. Шелест осоки,
гулкое постукивание веток друг о друга, вздохи и всхлипывания, что-то
булькало, что-то очень тоненько позванивало, что-то шуршало… Я ощутил,
как по спине ползут мурашки. Меня охватил страх.
Неожиданный, первобытный страх - заложенный
природой генетический ужас человеческого существа перед мраком ночи,
перед неподвластной ему стихией. Словно все силы неведомого зла
собрались в этот час посреди черного болота – именно там, откуда,
призывно белея, манили своим дурманом пушистые цветы лабазника…
Что за чушь лезет в голову? Силы зла, дикие
страхи… Я усмехнулся, попытался засмеяться вслух, как положено человеку
двадцатого века – голос звучал хрипло и по-чужому. Что-то прошуршало в
траве и громко плюхнулось в невидимую воду. Я вздрогнул. Хватит,
пожалуй, испытывать нервы – пора отсюда уходить.
Я двинулся обратно, стараясь все-таки не
оборачиваться к болоту спиной. Оно дышало прерывисто и тяжко, словно
обещало что-то невыразимое в глубине своей черной трясины… Я поднял
глаза к небу. Млечный путь висел ясно и спокойно. Но он был далеко, а
болото близко. И звезды не могли спасти меня от ночного ужаса и
одиночества, слабого света их не хватало даже на то, чтоб осветить траву
под ногами.
Мне стало тоскливо и еще более одиноко. И
почему-то опять зашевелилось в душе предчувствие какой-то близкой беды.
Да нет, наверное, это просто задурманил голову приторный аромат
лабазника… Я поспешил к лагерю. Назад, к костру и ребятам.
Назад. Только назад ли? Может, в сторону? Нет,
все-таки назад. Я двигался прямо, насколько это представлялось возможным
в сплошном мраке. Сюда я добрался быстро. Значит, лагерь остался
недалеко. Следовательно, путь назад тоже должен быть недлинным… Но я шел
уже несколько минут, а огонь не появлялся. Я вернулся к болоту, принял
слегка в сторону и опять пошел вперед.
Лагеря на прежнем месте не было.
И я понял, что заблудился. На лугу, который
днем просматривается из конца в конец! Что за черт?! Мне стало смешно.
Колдовство болота?
Болота… При одном воспоминании о его черной
хляби, затаившейся где-то за спиной, - а может и не за спиной вовсе, а
как раз впереди, куда я держал путь…- мне опять стало неуютно.
Да нет, конечно. Это не страшно, а просто
смешно – заблудиться в радиусе трехсот метров. Я огляделся. Кругом
лежала все та же непроглядная тьма, с проступающими кое-где еще более
темными силуэтами одиноких деревьев. Местность казалась незнакомой. Что
за бред… Теперь я уже не мог понять, где лежит чертово болото, в какую
сторону надо шагать, чтобы снова не упереться в трясину. И я даже не
помнил, как именно висел надо мной Млечный путь по дороге сюда, чтоб
сориентироваться по звездной арке….
Я не знаю, сколько и куда я шел – как вдруг
впереди задрожал желтый огонек. Это горел фонарь паромщика на том берегу.
Но почему он светил по левую руку, хотя должен быть по правую? Я понял,
что в темноте сильно уклонился в сторону
И теперь пошел прямо на ясный огонь. Впереди
поднялась темная насыпь. Я поднялся, ступил на дорогу. Кремнистый путь
блестел передо мной – как удивительно точно отмечалось в одном из моих
любимых романсов… Дорога, река, огонь паромщика… Слева далеко впереди, в
темной чаше луга, лежал лагерь. Я вгляделся, пытаясь рассмотреть хоть
слабый отблеск костра.
Луг лежал в низине, абсолютно черный и неживой,
невозможно было различить даже границы перелеска. А низко над
горизонтом, появившись непонятно откуда, висела луна. Огромная и почти
красная, какую не увидишь высоко на небе. Света от нее не было, тревожно
маячащий диск лишь напоминал о движении ночного времени.
Но теперь я знал, что надо пройти до переката –
я не сомневался, что среди ночи нельзя пропустить его шум. Потом
спуститься вниз, двигаться по возможности прямо, и тогда я уж точно
наткнусь на пропавший лагерь.
Я шел медленно и осторожно: ночью дорога была
более неровной, чем днем. Я то и дело спотыкался, рискуя упасть и
разбить руки. Луна поднималась быстро. Когда справа раздалось, наконец,
ворчливое бормотание переката, она висела уже высоко в прозрачно черном
небе. И была уже не такая большая и совсем не красная. Круглая, белая,
нагая и бесстыдная, она висела, маня развратной наготой, бросая легкий
призрачный свет на равнину. Вдалеке уже, кажется, угадывалось
нагромождение смутных теней лагеря. Едва не сломав шею, я спустился на
луг и пошел прямо, пытаясь ориентироваться по луне. До лагеря оставалось
не более двухсот метров, но я так ничего и не увидел, пока с маху не
налетел на кучу дров возле кухни.
Костер совсем прогорел, поэтому его не было
видно.
Над ним висела тишина.
Призрачными и ненастоящими казались холодные
доски вокруг большой кучи золы, по которой перебегали редкие красные
протуберанцы. Пустой лагерь навеял на меня жутковатое ощущение – будто и
в самом деле, пока я блуждал вокруг болота, все куда-то исчезли, оставив
лишь внешнюю оболочку брошенного лагеря…
Нет, из одной из палаток донесся какой-то шорох
и скрип. Лагерь был жив, его опустошили невнятные ночные страхи…
Вздохнув, я прошел на кухню, нашел молочную
флягу, зачерпнул молока себе в кружку. Прошел в столовую и сел в дальний
конец навеса. На угол, откуда была видна луна и слегка серебристый луг.
Не знаю, почему я не шел спать. Голова была пуста и легка. Не хотелось
ни спать, ни чего бы то ни было еще. Было тепло, как днем – и, возможно,
еще теплее. Казалось, можно было сидеть тут до утра. Облокотившись о
неровный стол, медленно прихлебывая молоко из алюминиевой кружки и
отмечая неспешное движение ночного светила…
---
Я, наверное, все-таки задремал. Потому что
вздрогнул, услышав голоса, которые, как показалось, звучали прямо над
моим ухом. Очнувшись, я понял, что разговаривают снаружи, просто в
пустой тишине каждый звук казался осязаемо близким.
Говорили двое. Я сразу узнал Тамару и Геныча. И
догадался, с какой целью они тут бродят среди ночи.
– Ну что, прямо здесь, что ли? – с усмешкой
спросила Тамара.
– А что? Все спят. Никто не увидит… И здесь
удобно…
Я услышал, как они, спотыкаясь, задевая пустые
ведра, вошли в кухню.
Скрипнул разделочный стол, потом что-то
зазвенело на плите.
– Да нет, не так…- пробормотала Тамара. – Мне
здесь сесть некуда… Всю задницу обдеру.. Ни пса же не видно…
– Пошли в столовую, - предложил Геныч. – Там
стол широкий.
Я напрягся в ожидании, размышляя, что делать:
оставалось лишь быстро перескочить через забор, когда они будут сюда
заходить. Хотя в принципе я мог находиться где угодно, мое присутствие
оставалось их проблемой, но все-таки мне не хотелось сталкиваться с ними
нос к носу.
– Да нет, там совсем тесно, - возразила Тамара.
– Давай уж лучше здесь… Сейчас я устроюсь покрепче…А ты просто в меня
сзади войди…
– Это можно, - засмеялся Геныч. – И даже очень
здорово…
Раздалась возня, вздохи и совсем неразличимые
шепоты.
Я знал, что сейчас будет происходить; мне было
противно слушать,– и в то же время я не мог этого не делать. Про
порнографические фильмы я лишь слышал, и при чьем-то половом акте
никогда не присутствовал. И сейчас меня захлестнуло совершенно
непотребное любопытство, с которым я не мог справиться.
А на кухне дело шло полным ходом. Реплики
перемежались протяжными всхлипами поцелуев.
– Вот так… Так мне удобно…- бормотала Тамара, и
я слышал, как она возится, что-то откуда-то сдвигая. – Теперь давай… Где
он у тебя там… А…
– Сейчас… Сейчас загоню…
– Ну, давай, только не промахнись…
– Попал, кажется….
– Попал да не туда, чтоб тебя! – вскрикнула
Тамара. – Ты что – не видишь, куда суешь?!
– А ты – видишь что-нибудь! Что-то никак не
могу ее найти…
– Ладно, разведи у меня там руками, я сейчас
сама вставлю… Вот… Нашла…
– Да… Сейчас…
– Да стой, волосы же попали! Подожди, сейчас
выправлю.. Вот теперь хорошо… Пошел, кажется.. Аа…
– Ох…- застонал Геныч. – Попал и пошел…
– Аах… Как приятно, - промурлыкала Тамара
каким-то изменившимся, не похожим на нее голосом. – Глубже, поглубже
давай…
– Да некуда глубже…Я уже уперся..
– Задницу! – раздраженно вскрикнула она. –
Задницу мою раздвинь на две половинки подальше и толкай еще! Глубже, по
самое не хочу!
Ничего не видя, но все слыша и представляя, я
чувствовал, как у меня кружится голова. Я зажал уши, но все равно издали
доносились их прерывистые голоса.
– Можешь ведь, когда хочешь…
– Классно… Так мокро у тебя там…
– Ох… Давай, не спеши, не дергайся. Поглубже
вводи… И помедленнее…
– Сейчас тебя надену так… Что у тебя изо рта
высунется…
– Оох…
Как назло, проем, служивший калиткой, находился
далеко от меня, причем у самой кухни. И теперь, когда они устроились,
перестали топтаться и греметь, проскользнуть незамеченным не
представлялось возможности. И получилось бы, что я, как последний
извращенец, специально затаился в столовой послушать их половой акт.
Поэтому осталось одно: сидеть тихо, слившись с темнотой, и надеяться,
что рано или поздно они уйдут.
Но они, похоже, не торопились. Довольно долго я
слышал лишь вздохи, влажные ритмичные шлепки от соприкосновения голых
тел да натужное сопение Геныча.
– Ген… Ген… - снова подала голос Тамара. –
Возьми меня там… Губки мне сожми посильнее…
Геныч пыхтел, не говоря ни слова.
– Нет, за грудь меня возьми… Да не одну, а за
обе – у тебя же две руки, ё-моё !!!! За обе сразу… Двумя руками и сожми
покрепче…
– Т…так, что ли? – прохрипел Геныч.
– Так, так… Еще крепче …Соски, соски захвати и
сдави посильнее… Тебя что, блин, всему учить надо?!
Некоторое время продолжались только
постанывания.
– Нет, возьми обе одной рукой… Возь…ми…
Сможешь… Соски в кулак и дави… Дави… Сильнее… А вторую туда….туда… сожми
мне губки опять… Натяни на себя потуже…
– Так, что ли?
– Так… Оооооаааййааа……- внезапно дико и хрипло,
совершенно по-звериному простонала Тамара и тут же оборвала себя: – Вот
блин, сейчас весь лагерь перебудим…. Ты титьки-то мои не забыл ?
– Да неудобно мне так, - проворчал Геныч.
– Ладно, отпусти их, пусть болтаются… Возьми
знаешь как… Возьми меня за поясницу и двигай по себе… туда-сюда… Сам
стой, не шевелись, только меня двигай, понял? Бери меня и дрочи, как
хочешь!
– Подрочу, а что… Ох, какой кайф… Слушай, а ты
тяжелая!
– А я сама себе там сожму… Ааай…
– Оох..- неожиданно вскрикнул Геныч.
– Это я тебя пожала немного. Приятно?
– О…чень… Давай еще, жми крепче…
– Вот, вот так… Всего тебя сейчас вовнутрь себе
затолкаю… А ты знаешь что? Ты мне задницу сдвинь. Чтоб внутри все
сжалось и плотнее стало… Вот так…
Я не хотел, но жадно ловил их выкрики,
удивляясь, что, оказывается, вот так можно заниматься сексом… Мы-то с
Инной хоть и любили это дело, но проводили половой акт абсолютно молча.
Как будто занимались чем-то неприличным и, возможно, даже запретным, и
боялись привлечь чье-то внимание – хотя жили вдвоем и никто не мог нас
услышать.
– Том… Я когда кончать буду, выдерну… Ты в рот
возьми!..
– Возь…му, если успею… Я ведь те…бя знаю…
Только ты не кончай, подожди еще чуть-чуть…
– Скоро буду…
– Подожди… Не останавливайся и не вынимай…
Оох…- стонала Тамара. – Геночка, миленький, потерпи еще немножко…
– Н…не могу уже!…
– Ну еще немножко… Я сейчас, сейчас, сей…час
кончу. Мне… немножко оста…лось..
Выкрикивая эти слова, Тамара задыхалась, точно
бежала в гору. Скрип стал чаще и сильнее.
– Да где он у тебя, где… Ах, блин, вот… Все не
успела… Тьфу, уже полилось… Ладно, сливай сюда…
– Ааа…. Ооох…Иии… Ааааа….- стонал он все тише и
прерывистей.
– Давай, давай… Эй, стой, что ты делаешь! –
вдруг закричала Тамара своим обычным сварливым голосом. – Куда ты
размазываешь! Ты что – хочешь, чтоб внутрь попало?! Хочешь, чтоб я от
тебя залетела, да?
– Хорошо…- расслаблено выдохнул Геныч. –
Классно с тобой…
– «Хорошо», - с внезапным раздражением
передразнила она. – Тебе-то хорошо, собачья рожа! Вынул и спустил! А мне
весь кайф сломал! Неужто трудно было еще полминуты продержаться?!
– Трудно…- виновато ответил он. – думаешь, я не
держался… Как ты меня взяла, да стала сжимать – я тут же едва и не
кончил. Я и так старался…
– Генка ты, Генка, козел усатый, - вздохнула
Тамара, приходя, очевидно, в себя. – Что ж ты, дурак хренов, всего
десять резинок с собой взял? Ты что – в пионерский лагерь за веточками
ехал, или как взрослый человек в колхоз?!
Геныч молчал.
– Ну ладно, - смягчилась она. – Ну-ка, дай…
Ого, так ты все-таки кончил, или нет?! Он же у тебя и не опал вовсе! Ты,
похоже, еще на многое способен. Иди вымой свое хозяйство, как следует.
Попробуем еще раз повторить… Может, успею кончить вперед тебя. Иди –
мойся на речку. Как следует мой – с мылом и не один раз! Понял?
– А ты?
– А я сейчас за тобой пойду. Вот только воды
попью…
Что-то опять загремело и захрустело. В столовую
белой тенью скользнула Тамара, принялась шарить над окошком, отыскивая
свою кружку на гвозде. В одной лишь накинутой на плечи куртке, болтающая
у пояса отвисшими, как пустые мешки, грудями с отвратительными, словно
гниль, бесформенными черными сосками, она тяжело дышала и до меня
доносился горячий запах самки, только что принимавшей самца.
Останется ли к концу этой смены хоть одна
девица, которую я не наблюдал в натуральном состоянии ? – подумал я.
Меня передернуло от отвращения при виде совокупившейся женщины – и
одновременно пронзило жгучее желание овладеть ею самому. Войти в нее
яростно и наслаждаться ощущением недавнего присутствия другого мужчины…
Напившись, Тамара вышла. Жуткие белые ее
ягодицы медленно растворились в темноте
Я сидел ошеломленный. Оглушительное желание
сейчас же, немедленно овладеть женщиной – причем все равно какой! –
казалось, схватило изнутри все мои внутренности и жестоко скрутило в том
месте, которое принято скрывать от посторонних. Меня бил озноб и волнами
плыл жар. Я хотел Тамару, я хотел кого угодно, я хотел и ничего не мог с
этим поделать…
Никогда прежде я не испытывал такого
наваждения, как этой ночью. Или, может быть, я слишком долго не
занимался сексом? Успокаиваясь, я попытался подсчитать время… Выходило,
что Инна уехала в экспедицию почти за месяц до моего колхоза, а перед
этим мы тоже не помню когда играли в постели: за последний год научная
работа и мысли о будущем настолько завладели моей женой, что она
охладела практически ко всему остальному…
Тамара смутно стояла перед глазами. И еще я
вспомнил кого-то, тихо совокуплявшегося прямо на лугу. Утреннюю Ольгу,
спящую умиротворенно со звездами на груди… И ощутил острейшую, никогда
прежде не испытанную в жизни тоску.
Я знал, что у меня ничего этого не будет.
Ничего – ни быстрого и дикого полового акта на природе посреди уснувшего
лагеря, ни мимолетного контакта со случайной понравившейся женщиной, ни
даже звезд, нарисованных в порыве страсти губной помадой на первом
попавшемся месте… тьфу черт, да что мне эти звезды-то дались!
Поднявшись и пройдя к кухне, я зачерпнул воды и
стал медленно пить, пытаясь успокоиться.
Чушь это все. Чушь: я женатый человек, у меня
нормальная семья, и мне не нужно никаких развлечений на стороне….И не я
ли уверенно рассказывал обо этом Кате еще пару дней назад?!
Да – я мог рассказывать об этом по дороге с
фермы. Разводить отвлеченную философию на мелкой воде. Но сейчас только
что видел настоящую женщину, горячую после занятий любовью,
превратившуюся в один огромный орган чувств и снова ждущую самца –
любого, хоть меня самого… И теория рухнула и рассыпалась…
Я вздохнул. И все-таки обидно, чертовски обидно…
Мне исполнилось только двадцать четыре года, но я был устроен так, что
сам отсек себе возможные удовольствия в жизни. И по сути дела, не имел
ничего, кроме скучной семейной жизни, которая практически сошла на нет.
Ведь разве нормально, что каждым летом Инна пропадает в своих
бесконечных экспедициях? Именно летом, когда ожившая природа требует
физических удовольствий… Получилось так, что я сознательно выбрал себе
жизнь, практически лишенную естественных радостей.
И, возможно, выбор не был верным – если впервые
увиденная человеческая самка, вызвала во мне такую бурю желаний… Которых
не должно быть у нормального, адекватного человека…
Новая жизнь… Надо же.
Но моя жизнь уже твердо определена. И в ней
ничего нельзя изменить…
Почему я вдруг подумал об этом сейчас?
Бесстыдная ли Тамара тому причиной? Или вчерашний ночной разговор с
Лавровым? Пусть не о женщинах, но все равно о смысле жизни, об ошибках и
невозможности их исправить.
Даже если так, даже если так – что я могу
сделать, чтобы изменить свою жизнь? Хоть в малом, хоть в большом все
определено и рассчитано на много лет вперед. Я буду работать в НИИ, ни
шатко ни валко, поднимаясь постепенно от простого инженера до начальника
группы, сектора, отдела.. Я не лучше других, но и не хуже, и у меня это
получится. Одновременно Инна станет защищать свои диссертации, достигать
научных степеней. Мы будем жить в своей квартире, довольные своей
неторопливой и насыщенной неторопливыми событиями жизни. Серьезной и
продуманной. Но я не буду никогда счастлив так, как бываю в минуты
подобные сегодняшнему вечеру, когда моя душа парит со звуками,
рожденными моими пальцами… И нет из этого выхода, и так будет всегда.
Странно – начав размышлять о женщинах, я вдруг
пришел опять к своей гитаре и своей жизни вообще…
Но стоит ли что-то в ней менять? Не приведут ли
перемены только к худшему? То, что сейчас есть, более-менее налажено.
Если бы я решил что-то изменить, то разрушить все можно быстро, а
создать новое? Хотя нет, моя жизнь настолько прочна, что с ней ничего не
может произойти. Даже если я того захочу сам. Даже… Я не успел додумать
эти тягостные мысли.
Снаружи послышались шаги, шорох травы и хруст
веток.
Эти возвращаются сюда…- подумал я и
стремительно вышел из столовой. Еще одного испытания чужим сексом мне
было уже не выдержать.
Но, едва увидев медленно двигающийся силуэт,
понял, что испугался зря.
– Это ты… - тихо констатировал я.
– А это – ты?
– Как видишь…
Наш диалог был столь смешон своей полной
бессодержательностью, что мы с Викой рассмеялись. Что-то невнятное
мелькало между нами, если мы могли узнать друг друга по необъяснимым
признакам в кромешной тьме. И вообще, увидев ее голой – не подсмотрев
тайком, а вполне открыто видя и даже общаясь – я уже не мог относиться к
ней, как прежде. Что-то опасное, тайное и томительное стало отзываться в
моей душе рядом с этой женщиной.
– Классно, - засмеялась она. – Похоже мы с
тобой в последние ночи только и делаем, что ловим друг друга в столовой…
– Да уж, - засмеялся и я.
– Ночь любви, - сказала Вика, кивнув в строну
реки, где недавно исчез белый силуэт Тамары. – Видел?
– Слышал, - вздохнул я. – Я тут сидел и
задремал, когда они явились, и мне было уже уйти…
– И ты получил удовольствие? – спросила Вика. –
То есть нет, прошу прощения! Святым такие удовольствия противопоказаны.
– Нет, почему же… Полезно было кое-что новое
для себя узнать… А ты почему бродишь? – спросил я, желая переменить
тему.
– По тому же самому, - ответила Вика. – Из-за
этой дуры, целки-невредимки.
– Кого-кого? – не понял я.
– Да Людки, кого же еще…
– А чем она тебе помешала?
– Костя ей ноги раздвинул наконец. В нашей
палатке, ясное дело. А она, как ни странно, девушкой оказалась… Впрочем,
именно такие обычно и бывают старыми девами. Ну, в общем, не может этим
заниматься при посторонних.
– А что… Не девушка может?
– Женя, Женя…- Вика укоризненно покачала
сверкнувшими под луной волосами. – Откуда ты свалился? Ты что – никогда
к девушкам в общежитие не ходил, что ли?
– Честно?.. Не ходил.. Так уж получилось. Таков
уж я уродился. Святые иными не бывают…
– Ох, Женька…- она на секунду прижалась к моему
плечу. – Какой ты… Просто чудо, что такие есть. Когда глядишь на тебя,
начинаешь верить, что мир станет немного лучше…
– Да уж… А сегодня в самом деле, похоже все
взбесились,- сказал я, вспомнив неизвестную парочку, на которую я
наткнулся среди луга. – Луна, что ли на них так действует?
Вика тихо засмеялась, ничего не ответив.
– А ты, кстати, что время зря теряешь? - я
решил, что мне пора идти в атаку. – Почему одна в такую ночь? Неужели от
всех отбилась?
– И не говори… Выбирателей было хоть отбавляй…
Один шофер чего стоит! И Костя мореход, прежде чем с Людки ее
неподражаемые трусы снял, целый час пытался со мной это сделать…
– Костя неплохой мужик, - зачем-то возразил я,
вспомнив, как по моей просьбе он отстал от Кати. – У него….
– Все мозги в пипиське остались, - завершила
вместо меня Вика.
– А разве это плохо? – усмехнулся я. – Неужели
лучше быть, как ты говоришь, «святым» вроде меня?
– Иногда лучше, - вздохнула она. – От человека
ведь все зависит… А эти…Не нужны они мне все, на хрен. Надоели.
Я молчал, чувствуя снова вернувшееся желание. Я
хотел Вику – прямо сейчас, такую, как есть. И в памяти моей, обжигая и
дурманя, шевелилось воспоминание о ней… Я сидел, вцепившись в край
скамейки, не давая себе встать и сделать лишний шаг.
– Слушай! – Вика засмеялась, переходя на свой
обычный шутливый тон. – Мы с тобой так похожи друг на друга. Я кошка,
которая гуляет сама по себе. А ты – кот, который вообще ни с кем не
гуляет!
Смех ее зазвенел серебристо под серебряным
лунным светом, одновременно завораживая и отрезвляя.
– А вообще, Женя, - заговорила она серьезно, и
я снова восхитился ее способностью молниеносно менять тон разговора. –
Спасибо тебе большое…
– За что? – искренне изумился я.
– За твое отношение ко мне, которого я вовсе не
заслуживаю.
– За какое отношение? По-моему, ничего
особенного!
– Ну конечно! Ты же каждую девицу бежишь
вызволять, вооружившись топором против пятерых деревенских жлобов!
– Каким топором?! – мне было одновременно
приятно и неловко. – Тебе показалось все!
– Да уж, конечно, показалось, - передразнила
меня Вика. – В общем – спасибо тебе. За все. Что было. И что будет…
Она замолчала, сидя рядом со мной на дощатой
скамейке. В сущности, я видел только ее смутный силуэт, лишь в глазах
чуть отражался свет почти незаметных звезд. Да по рыжим волосам иногда
перебегали лунные блики. Но я ловил ее запах – чистый, свежий запах
желанной мною женщины… Да, желанной: кто-то другой, вдруг проснувшийся
во мне, хотел ее. Хотел неимоверно и уже не абстрактно, а именно ее –
рыжеволосую Вику, мою Вику, почти отдавшуюся мне на солнечном лугу…
Протянув в темноту руку, я нашел ее бедро и сжал чуть выше колена. Вика
вздрогнула, и дрожь ее передалась мне; нога ее была одновременно тугой и
мягкой, очень теплой даже сквозь толстые брюки и страшно манящей к себе…
– Вика…- осторожно позвал я, решаясь и не
будучи в силах решиться.
– Что ?..- тихо переспросила она.
– Знаешь… Я… Ты… Ну, в общем…
Вика молчала, ожидая от меня слов или действий.
– Мне кажется, ты…
– Знаешь, Женя, - вдруг совершенно серьезно
перебила она. – Сейчас не время… Уже поздно. Давай… давай все завтра,
хорошо? Завтра…
– Завтра…- эхом отозвался я. – Лишь бы было
навсегда двадцать первое июня, лишь бы следующий день никогда бы не
настал…
– Ты о чем это? – не поняла она.
– Да так… Песню вспомнил. Есть такая, только я
ее редко пою…
– Завтра и споешь, - усмехнулась Вика.
– Да, конечно… Завтра. Все будет завтра, -
ответил я.
Мой внезапный порыв куда-то делся, желание
спало, и было уже стыдно за все, что минуту назад проносилось в моих
мыслях. И я был рад, что Вика – кто бы мог подумать…- не приняла мои
необоснованные притязания и отказалась быть со мной в эту ночь. Я в
очередной раз поразился ее женской проницательности. Она словно поняла,
что сейчас я хотел не конкретно ее – а распаленный подслушанным половым
актом, забылся и возжелал любую попавшуюся женщину. Что она просто
подвернулась мне сейчас, а наутро я бы сам обо всем горько жалел и
раскаивался, и стыдился бы посмотреть ей в глаза… Или все-таки я хотел
сейчас именно ее?
Разбираться было поздно. Вика уже встала со
скамейки.
– Завтра… А сейчас… Наверное, Костя Людку уже
оприходовал, и мне можно идти спать…
Тихонько засмеявшись, она исчезла в темноте.
И я опять остался один. Наедине с собой в этой
странной, дурманящей ночи. Откуда-то из-за палаток доносилась возня,
стоны и хрипы, и шелест поцелуев. Ночь любви продолжалась.
Я вздохнул и полез в палатку.
Откуда-то неподалеку неслись тихие,
возбужденные, накаленные страстью голоса. Я не стал вслушиваться, кто
там и с кем. Мне было все равно. Главное, что там был не я и не мог быть
в принципе…Впрочем, особо сильно я в этом и не нуждался – по крайней
мере, всю жизнь я убеждал себя так, и что изменилось именно сейчас? Я
залез в спальник с головой и закрыл глаза, призывая сон.
Кто-то где-то целовался, раздвигал кому-то
ноги, кто-то разрисовывал звездами голую грудь… Мне ни до чего этого не
было дела. Потому что я был отдельно от всего. Я был один. Опять один –
среди этой ночи. И, возможно, на всей земле…
Завтра – точнее сегодня - предстояла утренняя
смена. И неважно, милый друг, все, что было накануне – все, что нам
преподнесет глубина и высота…Следующий день настал уже давным давно.
Спать оставалось не более трех часов…
