Открыв глаза, я лежал несколько минут, не
вылезая из мешка. Судя по всему, снаружи уже рассвело и даже взошло
солнце: косой потолок палатки источал теплое янтарное сияние. И
откуда-то неслись звуки, напоминавшие протяжный скрип, или свист. Я
оделся и выбрался наружу.
Было еще по-утреннему знобко; весь громадный
луг казался серым от недавно выпавшей росы.
А звуки раздавались из-за перелеска – то чаще,
то реже, одинаково протяжные и тревожно тянущие душу… Господи, да ведь
это журавли! - вдруг догадался я, вспомнив прошлый год. Как я сразу не
узнал их щемящие крики? Они, конечно же, на большом лугу. Я быстро
побежал туда.
Болото преградило мне путь. Из-под ног
выскочила лягушка, с размаху плюхнулась в черную воду, мгновенно и
бесшумно исчезнув на дне.
Журавли кричали все громче и призывнее, но я их
так и не увидел – может, они были и вовсе не на том лугу, а где-нибудь
еще дальше, за следующим перелеском: в сыром утреннем воздухе невозможно
определить расстояние по звуку.
Постояв немного, я пошел обратно к лагерю. Мой
след отчетливо темнел на серой мокрой траве.
На кухне уже хозяйничали Тамара и Ольга с
кольцом. Обе были какие-то заспанные, с усталыми, синеватыми лицами, и в
то же время какие-то разморенные – словно всю ночь гуляли. Да, похоже, в
этой компании до гулянок доходит быстро, - подумал я.
Я помог им растопить печь, потом отправился к
реке.
Вода оказалась совершенно черной и такой
холодной, что от одного ее вида сводило зубы. Но я все-таки стащил
свитер, зашел в струю, насколько позволяли сапоги и, замирая, умылся и
даже немного поплескал на себя.
А солнце уже вовсю сияло над противоположным
берегом; и роса сверкала, словно тысячи быстрых бриллиантов, и пора было
будить остальных.
На гулкий звон ржавого лемеха, что висел на
огромной черемухе возле кухни, народ начал выползать из палаток.
А журавли все еще кричали. Громко и надрывно,
словно хотели разбудить нас как следует.
– Да я ходил уже… За болотом они, не видать
ничего.
– Вечером туда слазаем! После работы.
– Вечером их уже не будет, я их повадки по
прошлому году помню. Лучше подождем, пока выйдем во вторую смену, тогда
с утра за ними и отправимся.
– Заметано, - ответил Славка.
---
Мы не успели съесть безвкусное подобие каши,
сотворенное нашими полуживыми поварихами, как к лагерю, оглушительно
сигналя, подъехал разбитый грузовик.
– Эй, работники городские, мать вашу растудыт
так и эдак!!!- заорал шофер, молодой кудрявый парень в цветастой рубахе.
– Живо кончай жратву, на работу пора ехать!
– Остынь, а то радиатор, на хрен, выкипит, -
ответил Саша-К. – Сейчас, еще пять минут. Чай допьют и поедем. Мы же
первый день, не думали, что ты так рано появишься!
– А я не могу ждать! – заерепенился тот. –
Сказал садись – значит садись. А то сейчас развернусь и уеду, и будете
шесть километров до полевого стана пешком баздюхать!
Он опять загудел и нажал на газ. Двигатель дико
взревел на холостом ходу. Славка закашлялся, поперхнувшись чаем.
Давай-давай, - кричал шофер. – Это вам не в
городе перед телевизором! Через коленку вашу мать!! Еще полминуты, и
адью!
Какой ты скорый, а, - вдруг пропела рыжая Вика,
вставая из-за стола. – Ты все остальное тоже так же быстро… Или хоть
что-то не торопясь умеешь?
Она подошла к машине и, встряхнув дьявольскими
своими волосищами, нежным движением погладила капот.
Немного еще подожди.
Шофер замолчал, будто его выключили и выпучился
на нее с разинутым ртом.
А ты зайди пока к нам, молока вчерашнего выпей,
- продолжала Вика, склонив голову и поводя плечами.
Груди ее шевельнулись, как живые, под чистой
белой футболкой, надетой на голое тело.
– Не… Спасибо…- хрипло выдавил шофер, не
спуская с нее горящих глаз. – Молока не надо. Я так подожду…
Мы быстро управились с невкусным завтраком и
полезли в грузовик.
Вика молча забралась к шоферу в кабину. Мы со
Славкой подсадили в кузов девчонок – Катю и секретаршу Люду, -
запрыгнули сами, и машина понеслась.
Саша-К, которому надо было с утра поймать
председателя, Аркашка и наш бригадир Володя сидели на корточках в углу
кузова, девчонки пристроились на каком-то тряпье. А мы со Славкой стояли
в полный рост, держась за помятую кабину.
Когда машина пролетала ухаб, кузов подпрыгивал,
словно желая оторваться от шасси и лететь своей дорогой – и сердце
замирало, мгновенно облившись сладким ужасом. Встречный ветер бил нам в
лица, трепал волосы, забирался мне под китель, обжигая утренним приятным
холодком.
Колхоз, лето, дорога, ветер навстречу…
Молодость. В душе было радостно и свободно.
¶Шофер завез Сашу в правление, потом сгрузил
девчонок на краю морковного поля и, наконец, доставил на полевой стал
нас.
¶Так началась наша работа.
5
За годы колхозного стажа – и в студенческие
времена, и уже здесь, в НИИ, я сделался профессиональным сельхозрабочим.
Потому что не осталось, пожалуй, такого вида сельскохозяйственной
техники, которая была бы мне незнакома. Я работал на веялке, на
стогомете и на молотилке, на измельчителе и даже на достаточно редком у
нас картофелекопателе, и таскал мешки около гранулятора... Но почему-то
больше всего мне нравился именно агрегат витаминной муки – то есть,
сокращенно, АВМ, - на котором нам предстояло работать нынче.
Не знаю, почему, ведь работа на этом агрегате
не могла назваться легкой. Там всегда было жарко и пыльно, и стоял такой
грохот, что к концу смены уши казались заложенными ватой. Но зато
результат труда подлежал немедленной оценке.
К агрегату привозили машины или тракторные
тележки свежескошенной травы – ее предстояло разгрузить вилами, потом
тем же способом перекидать в бункер, похожий на ребристый кузов
самосвала. Трава проходила длинный путь по транспортерам и внутренностям
агрегата, кружилась невидимая в горячих струях циклонов и, пройдя
несколько кругов в огромном вращающемся сушильном барабане, высыпалась
из горловин раздатчика готовой травяной мукой. То есть просто-напросто
мелко изрубленным, искусственно высушенным сеном. Оставалось только
вовремя подставлять бумажные мешки.
Около барабана бывало жарко даже в прохладный
день. Грохотал привод, предсмертно скрипели опорные ролики, завывал
вентилятор, нагнетавший горячий воздух – и, перекрывая все остальное,
ревело за толстым стеклом соляровое пламя в камере сгорания. Возле
горловин можно было просто сойти с ума от стука. Дико выла мельница –
несколько железных дисков, между которыми измельчались в труху стебли
сухой травы. Скрежетали и грохотали разболтанные приводы
раздатчика-дозатора. Все крутилось, сновало вверх и вниз, нехотя ползли
облепленные смазкой и травой цепи по маслянисто блестящим звездочкам. С
непривычки казалось, что вся эта техника вот-вот взорвется или просто
разлетится вдребезги, не оставив вокруг себя ничего живого. Потом
постепенно наступало привыкание, и грохот казался не таким уж адским, и
становилось ясным, что, по крайней мере, в нашу смену никакого взрыва не
будет.
Однако все время приходилось оставаться начеку.
Поскольку можно было в любой момент остаться без пальцев или без всей
руки, а то и без головы – стоило лишь зазеваться или ненароком на
что-нибудь облокотиться. Конструкторами, конечно, предусматривались
различные защитные элементы, кожухи и ограничители, не позволявшие
ничему лишнему попасть в опасную зону движущихся частей. Но все эти
полезные, не влияющие на рабочие качества машины детали давно были
потеряны, сломаны или просто утащены. Впрочем, я почти нигде не встречал
на подобных аппаратах каких-либо сохранившихся защитных приспособлений.
Впрочем, если рассуждать здраво, то по-дурному
убить может и дома разрядом тока из неисправной розетки…
Тем более, я эту технику знал и работать на ней
не боялся.
Наибольшей неприятностью на АВМ была сама мука,
которая валилась непрерывным потоком из жерл дозатора: стоило
замешкаться, убирая полный полуторапудовый мешок, как эта чертова
горячая труха начинала сыпаться, как вихрь - застилая глаза, забивая нос
и уши, кусачими колючками заползая под одежду…
Помимо нас, простых рабочих, АВМ обслуживали
два техника, считавшихся квалифицированными – хотя при своем опыте я мог
бы с ними поспорить. Один пожилой и толстый, в зеленой кепке,
представился как дядя Федя. Второго, который был помоложе - точнее, не
поддавался возрастному определению - мы звали просто Николаем. И
находился при АВМ еще один мужик по имени Степан – средних лет, чуть
косоватый, с огромными баками и вечной хитрой усмешкой на широком лице.
Техники работали попеременно, Степан числился
возчиком: Лениво погоняя желтую кобылу, он каждый день с утра до вечера
грохотал на раздолбанной телеге, отвозя готовые мешки от агрегата к
навесу, где они согласно технологии оставались сутки на свежем воздухе,
чтоб полностью остыть и лишиться опасности самовозгорания, а потом уже
из-под навеса на склад. По прямой навес отстоял от АВМ на десяток метров,
и теоретически мы могли обойтись без Степановой кобылы, перетаскивая их
не спеша в течение смены на руках – но дорогу перегораживал гранулятор.
Огромное, мрачное сооружение размером с
трехэтажный дом. Его полагалось монтировать рядом с АВМ, чтобы готовую
муку тут же перерабатывать в гранулы, которые лучше хранятся, не
слеживаются и не гниют.
Но здешний гранулятор, по сути, названия своего
не оправдывал. А являлся, можно сказать, лишь полномасштабным макетом.
Надо думать, что колхоз отвалил за него немалые
деньги. Но агрегату не повезло, причем по-крупному. То ли денег все-таки
не хватило, то ли мастера из «Сельхозтехники» с самого начала работ
оказались пьяными в стельку, но гранулятор, смонтировали неправильно:
развернули по чертежу ровно на со восемьдесят градусов. Так, что
приемный бункер, который по всем правилам должен смотреть на АВМ, всегда
готовый принять свежую муку, очутился на противоположной стороне. И
проклятую траву пришлось бы сначала возить телегой на гранулятор, а
потом точно так же – и опять с неправильной стороны - отвозить гранулы
под навес. Но, кроме того, мастера перепутали еще и расположение кабелей
в намертво забетонированных трубах под фундаментом. Так что правильно
подключить все приводы к распределительному щиту через пульты не брался
никто.
Да, похоже, особо и не пытался. Потому что за
год, прошедший с моего пребывания тут, несчастный гранулятор не приобрел
признаков жизни, зато существенно облегчился от ненужных деталей. С него
исчезли все электродвигатели, которые под силу отвинтить и снять без
подъемных приспособлений. И даже громадный полутонный мотор дробилки был
поднят с толстых – в руку толщиной! – анкерных ботов и сдвинут на метр в
сторону. Вероятно, его не утащили лишь потому, что не нашли применения в
личном хозяйстве. Сорванные приводные цепи ржавели по всей округе,
сквозь них дружно прорастали лопухи. Фундамент искрошился, кое-где
просел, а кое-где вспучился, и из него невинно, словно так положено,
торчали веселые ромашки. А на верху самого большого циклона,
поднявшегося в небо метров на десять, свила себе гнездо какая-то птица.
Огромный агрегат медленно разваливался на части,
напоминая скелет какого-нибудь мамонта. Но когда я спросил дядю Федю,
почему его не демонтируют, на хрен, чтоб не загораживал дорогу – тот
хитро усмехнулся и ответил, что машина свое дело служит. В том смысле,
что при приезде всяческих комиссий председатель колхоза издали показывал,
что у него, как и положено, работают в паре два сложных агрегата. Тем
более, даже один АВМ производил столько грохоту и дыма, что с некоторого
расстояния было уже не понять, сколько агрегатов функционирует в самом
деле. И проверяющие верили и ставили плюсы в нужных графах.
Нам же из-за этого умирающего монстра
приходилось по много раз за смену нагружать и разгружать Степанову
телегу.
В первый день работы дядя Федя суетился вокруг
нас, наблюдая и поминутно дергая ненужными указаниями. Потом понял, что,
как это ни странно, но мы – никчемные с точки зрения деревенского жителя
городские инженеры – оказались знатоками агрегата, и успокоился.
Тем более, что обслуживание АВМ не отличалось
особой хитростью. Требовалось лишь загрузить бункер свежей травой, потом
поднять его с помощью гидропривода – что я умел делать не хуже дяди Феди
– и можно было в полном смысле слова загорать, пока вся порция не
пройдет через сушилку и дробилку. Правда, требовали постоянного внимания
горловины раздатчика, откуда сыпалась трава, но с этим вполне справлялся
один человек.
Поэтому мы сразу начали работать по вахтам: в
течение часа один стоял у горловин, а остальные загружали бункер. Не
расслабляясь, конечно. Стоило лишь зазеваться, как очередной приехавший
шофер, которому все было до лампочки, мог за одну секунду свалить новую
траву метрах в десяти от бункера. И эту кучу потом приходилось
перекидывать вилами часа два. Однако уговорами и руганью можно было
заставить любого водителя въехать на бетонное возвышение перед агрегатом
и выгрузить свой груз прямо в бункер. После чего оставалось лишь
подчистить просыпавшееся, поднять бункер и в самом деле отдыхать.
Загорать или лечь спать в старом автобусе без колес, что стоял за
агрегатом и служил бытовкой и складом запчастей.
А можно было даже сходить к недалекой столовой
и выпить холодной ключевой воды из огромной бочки, что наполнялась
насосом из пробуренной тут же скважины, а потом набрать трехлитровую
банку, чтоб могли попить другие.
В первый же вечер Саша-К объявил, что работать
нам предстоит по открытому наряду. То есть денег мы не получим, а нас
лишь будут кормить обедом на полевом стане да выдавать продукты для
ужина и завтрака, ну и еще молоко на ферме. Кто-то зароптал, но меня
такой расклад не удивил и не огорчил, а даже обрадовал.
В колхозе мне заплатили всего однажды. Семь
рублей пятьдесят копеек за две недели труда. И за эти деньги – если их
можно назвать таковыми – нам не давали жизни. Продуктов выделяли, только
чтоб мы не умерли с голоду – напоминая об оплате. Гоняли, как негров на
плантации – напоминая об оплате. И так далее.
Здесь же, судя по всему, нас не собирались
попрекать копейками. Да еще по возвращении, если повезет, имелась
надежда выпросить у начальства отгулов восемь. В нашей жесткой системе с
турникетом и двумя злыми вахтершами, прозванными «сестрами Геббельс»,
это кое-что значило.
А если бы за работу заплатили хоть полтинник,
об отгулах не стоило бы мечтать: об этом рассказывал Мироненко, который,
как и я, в молодости имел богатый опыт сельхозработ.
Однако норму выработки за смену с нас требовали.
Она была, конечно, не такой уж большой но работать приходилось не для
вида. Агрегат наш именовался «АВМ-0.65», что означало, что за смену при
средних условиях из средней свежескошенной травы он мог давать в
среднем шесть с половиной центнеров травяной муки. В пересчете на мешки
это выходило сто семьдесят пять штук. И только тот, кто хоть однажды
вкалывал на таком агрегате, способен оценить, много это или мало.
В первый день с непривычки работать было тяжело.
К тому же нас тормозил Аркадий. Стоя на вахте у горловины, он двигался с
такой ленивой медлительностью, что едва не половина муки рассеивалась в
воздухе, пока он, недовольно кряхтя, отваливал полный мешок к куче
готовых, а потом так же неторопливо подставлял следующий. За час его
работы из дозатора на землю просыпалась огромная зеленая гора муки,
которую раздул ветер. И все-таки за первую смену мы насыпали сто
тридцать девять мешков – до нормы не хватило немного.
Вечерняя смена, как мы узнали ночью, тоже не
дотянула – они дали сто пятьдесят с чем-то.
На второй день после Аркашкиной вахты у
раздатчика опять зеленела гора муки. Подошедший на смену бригадир Володя
бросил к его ногам несколько пустых мешков и молча указал на
прислоненную к стойке лопату. Аркадий пытался витиевато возразить –
Володя оборвал его короткой и емкой фразой.
– Ладно, - вздохнул Аркашка. – Ссыплю… вот
только схожу к бочке, немного умоюсь.
– Сейчас ссыплешь, - тихо бросил Володя.
Аркадий опять хотел возразить, но бригадир
смотрел на него молча и непреклонно. И, вздохнув, он принялся убирать.
¶Стояние у горловин было вообще каторжной
работой. А пересыпать муку лопатой с земли в мешок – на характеристику
этого процесса у меня не доставало словарного запаса. Колючая травяная
пыль стояла столбом, а Аркашка, голый до пояса, обливался потом. Через
пару минут он стал зеленым, как ящерица, от облепившей муки, но покорно
продолжал сгребать траву под мрачным взглядом Володи. Мы со Славкой
сидели в тени автобуса на отломанном сиденье, и, как в бане, хлестали
себя ветками полыни, отгоняя яростных слепней. Я видел, как мучается
Аркадий со своей кучей травы, и мне вдруг стало его жаль.
– Может, поможем? – я вопросительно взглянул на
Славку. – Хоть мешок ему подержим, что ли?
– Пошел он…- неожиданно огрызнулся мой
добродушный друг Славка. – Сам навалил, сам пусть и разгребает.
И мы, как ни в чем ни бывало, продолжали
париться полынью. Наконец Аркадий догреб свою траву и, с трудом разогнув
спину, направился к нам. Но в этот момент Николай опустил бункер и
непристойными жестами – поскольку никакой крик не долетел бы до нас
сквозь грохот агрегата - велел идти загружать новую порцию свежей травы.
Сломленный Аркашка покорно взял вилы и пошел с нами…
Зато у раздатчика он больше не сачковал. Держал
пустые мешки наготове возле себя. И уже до обеда мы выдали девяносто
восемь штук. Всего же на второй день мы насыпали сто восемьдесят семь,
перекрыв норму. Вторая смена тоже не прохлаждалась, однако нас они не
догнали, дав сто семьдесят девять. За ужином Саша-К объявил, что уж
завтра они нас точно обгонят.
– Посмотрим, - кратко ответил за всех нас
Володя.
На третий день нам привезли несколько тележек
особо тонкой травы, которая сохла гораздо быстрее обычной. Агрегат
молотил, как зверь, перекрывая запланированную производительность, мы
тоже от него не отставали – даже Аркадий, казалось, втянулся в общий
азарт – и сделали двести три мешка! Удивился даже видавший виды дядя
Федя. И опять, как ни старалась вторая смена, но победить нас они не
смогла, насушив всего сто девяносто семь…
---
Работа, конечно, была тяжелой. Не говоря об
изнурительных вахтах у раздатчика, даже просто бросать траву вилами в
бункер тоже не казалось самым легким из развлечений. Особенно досаждали
слепни, гудевшие вокруг нас густым роем. В первый день они замучили меня
так, что я, невзирая на жару, натянул на себя рубашку. Но, как ни
странно, от этого стало лишь хуже. Слепни набрасывались на меня, как
озверелые, и я не успевал бить рукавицей по обжигающим вспышкам укусов.
За обедом словоохотливый Степан объяснил, что слепней привлекает темный
фон: ведь лошади и коровы темнее окружающей обстановки, поэтому работать
голому должно быть спокойнее. После обеда я присмотрелся и понял, что
вредные насекомые в самом деле не безразличны к цвету: на Славкины
черные вельветовые брюки они слетались стаями. Прокусить толстую материю
они не могли, поэтому просто сидели, облепив его ноги сплошным
поблескивающим панцирем, так что было тошно смотреть.
У горловин всегда дул ветер от вентилятора,
поэтому слепней там не было. Зато сыпалась травяная мука, которая колола
и жалила не хуже. И еще имелся один особо несуразный фланец на изогнутом
трубопроводе, о который я постоянно бился головой, нагибаясь за
следующим мешком. В первый же день я набил здоровенную шишку и проклинал
все на свете, но за обедом Володя признался, что с ним случилось то же
самое. Славка и Аркадий были пониже нас ростом, поэтому они не страдали.
Кормили нас в прохладной столовой, где
поварихой и раздатчицей работала свирепая суровоголосая баба
неопределенного возраста, которую все звали тетей Клавой. Руки у этой
тети были до локтей покрыты наколками, а материлась она так, что могла
заткнуть за пояс любого из механизаторов, не говоря о нас. Но готовила,
как ни странно, не очень плохо; ее обед, состоявший из одной огромной
миски мутно дымящегося варева с плавающими на поверхности оранжевыми
глазками маргарина, мы съедали моментально.
Да и вообще сама нехитрая церемония обеда
доставляла потрясающее, не достижимое в обычной жизни удовольствие.
Не спеша уйти с агрегата, с каждым шагом ощущая,
как за спиной остается его надсадный гул, а уши освобождаются от
засевшей пробки. Отвернуть кран у бочки с водой и плескать студеную,
только что закачанную из-под земли воду себе на спину, замирая от
мучительного блаженства. Потом стоять в очереди к раздаче в толпе
механизаторов, беззлобно толкаться за своей миской, и с непонятной
гордостью чувствовать себя точно таким же – усталым, сильным, загорелым,
натруженным… Потом взять еще три порции для девчонок, которые жались в
стороне, стараясь не слышать звучащие кругом слова. Сесть за грубый стол
под цветастой клеенкой у чисто выбеленной стены, с наслаждением жевать
толстый ломоть хлеба…
Описать все это было трудно. Так стоило просто
пожить.
---
В первый день Катя села в столовой напротив
меня, и я увидел ее руки – черные, изрезанные и перемазанные травой.
– Ты что же, без перчаток полешь? – спросил я.
– Да… Собиралась в суматохе, взять забыла. Да
ладно – мне же не на арфе играть, в конце концов.
– У меня в рюкзаке есть перчатки, - сказал
сидевший рядом с нею Славка. – Захватил на всякий случай. Если забуду,
вечером напомни – я тебе отдам.
– Спасибо, мальчики! – улыбнулась Катя.
Вика, которая почему-то всегда садилась рядом
со мной, вздохнула.
Люда не прореагировала.
---
Эта секретарша вообще оказалась странной
девицей.
С первых минут общения стало ясно, что она
одновременно невероятно глупа и непомерно высока в мнении о себе. Было
видно, что ее не волнует в жизни ничто, кроме своего залакированного
начеса да тщательно накрашенных ногтей. Как ни странно, и прическа и
ногти сохранялись у нее в неизменном состоянии. Вероятно, дело было не в
перчатках и не в аккуратном купании; я не сомневался, что Люда проводит
немало времени, каждый день по несколько раз обновляя свой внешний вид.
Хотя я не понимал, зачем ей это надо.
При всей своей терпимости, я просто на дух не
выносил таких пустышек. И здесь в колхозе лишний раз не взглянул бы на
эту Люду, если бы не одно обстоятельство, которое воздействовало на меня
помимо воли.
В первый же вечер, когда после еды все
разделись и пошли обновлять речку, оказалось, что у Люды белый купальник.
Я даже решил, что она забыла в городе пляжный костюм и теперь бесстыдно
ходит прямо в нижнем белье. Но присмотревшись – смущаясь двусмысленной
ситуации, пытаясь отвернуться и все-таки будучи не в силах справиться с
собой – я понял, что это именно купальник: цветные лямочки, тесемочки, и
даже сверкающий, как натуральное золото, замочек в виде ромашки между ее
худых лопаток говорили, что изделие предназначено для всеобщего
обозрения. Но ткань его была не просто белой, а какой-то невероятно
тонкой, просвечивающей, как папиросная бумага; я раньше такой никогда не
видел. Спереди на Люду невозможно было смотреть, не краснея:
обтягивающий ее материал ничего не прятал. А лишь подчеркивал круглые
контуры ее сосков, и темное туманное пятно плотно скученной, наверняка
очень пышной растительности в нижней части ее живота…
Это заметили сразу все. Саша-К хмыкнул, ничего
не сказав. Володя пробормотал что-то осуждающее, а потом, отойдя
подальше, сплюнул и выматерился в полный голос. А Костя с Аркашкой
буквально пожирали ее глазами.
Особенно привлекало их Людино купание. Купалась
она тоже не как все: не плескалась и не ныряла, а медленно и
величественно, словно королева на отдыхе, переплывала по кругу на
спокойном месте, старательно держа над водой свой драгоценный начес. А
неподалеку, делая вид, будто не смотрят на нее, тщательно бултыхались
мужики, которые старались под любым предлогом оказаться поближе.
Потому что в момент выхода из воды Люда
оказывалась хуже чем голой. Мокрая ткань никуда не девалась, но,
намокнув, делалась абсолютно прозрачной, открывая теперь уже абсолютно
все подробности ее интимных мест. Любая другая девчонка, наверное, сразу
бы переоделась во что-то более приличное.
Люда же не спеша вытиралась полотенцем и
спокойно шагала с лагерь в своем непристойном купальнике. Парни,
пристроившись с разговорами, шли рядом, жадно хватая глазами то, что
постепенно пряталось под медленно просыхающей материей. Но так и не
срывалось совсем.
Сначала я думал, что эта маленькая дура ничего
не соображает. Но потом стало ясным, что все прекрасно понимает и умеет
этим пользоваться.
Природа обделила Люду сложением в сравнении с
другими девицами; даже мясистая Тамара выглядела привлекательнее. Груди
ее, хоть и совсем молодые, уже обвисли; худые ноги с острыми коленками
не имели манящей женской округлости; бедра, вероятно, могли появиться
лет через десять - равно как и задница - но пока тело ее, лишенное
выпуклостей, было ровным, как у куклы. В обычной ситуации на нее никто
бы не обратил внимания. Но прозрачный купальник делал свое дело, и Люда
не оставалась обделенной. И пусть вокруг нее увивались отпетые хлюсты
вроде Аркашки - она довольствовалась такими.
Даже к костру, куда все приходили тепло
одетыми на ночь, Люда являлась в купальнике. И садилась так, чтобы было
видно ее убогое богатство.
Девчонка вызывала во мне отвращение, но не
смотреть на нее я почему-то не мог; поэтому пересаживался так, чтобы ее
вовсе не видеть. Или отворачивался в другую сторону и терпел, пока она,
замерзшая и искусанная комарами, убегала одеваться.
И самое главное – я не понимал, чего она хочет
добиться. Просто привлечь внимание парней? Это казалось очевидным
объяснением на первый взгляд.
Но в один из первых же вечеров произошел
инцидент, который разрушил ясность. Был неимоверно тепло, а у меня с
отвычки быстро устали пальцы, и танцы начались рано. Люда не успела
натянуть трико – и пошла танцевать в купальнике. За ней наперебой
ухлестывали Костя-мореход и Аркадий. Но если Костя, при всей его внешней
грубости, все-таки не переходил грань деликатности, то для Аркашки
предела не было ни в чем.
Пригласив Люду на медленный танец, он сначала
просто обнял ее спину. Руки его постепенно опускались, пока не достигли
худой Людиной задницы. Но и на этом Аркашка не остановился. Как-то весь
опустившись – ноги, что ли согнув в коленях? – и сделавшись с нею одного
роста, он скользнул вниз по ее прозрачным трусам и совершенно спокойно
сунул ладонь ей между ног. Такого я не ожидал даже от Аркашки. Люда же
ответила быстро и исчерпывающе. Остановившись и спокойно отстранившись
от кавалера, она двинула его коленом в причинное место.
Удар, нанесенный резко, точно и с молниеносной
быстротой, был вероятно, так силен, что Аркашка сложился пополам и уполз
в своею палатку. И в этот вечер больше уже не танцевал. А в последующие
даже не садился рядом с Людой.
Она же с прежней невозмутимостью каждый вечер
присаживалась к костру полуголая.
Я абсолютно ничего не понимал в женской
психологии.
---
Запуск нашего агрегата был не минутным делом,
остановка требовала еще больше времени: погасив факел, ждать, пока
выйдут все остатки травы, иначе в неподвижном барабане сухие стебли
могли потом вспыхнуть. Поэтому агрегат и работал с утра до вечера без
передышки. Уходя на обед, мы грузили бункер под завязку, оставляя одного
дежурного у раздатчика. А потом передавали грохочущий аппарат приехавшей
второй смене.
Только забравшись в кузов грузовика, я начинал
ощущать, как устало тело, как болят руки и колется мука, насыпавшаяся
везде, куда только попала.
И каким наслаждением было, вернувшись в лагерь,
бежать к реке и бултыхнуться в быструю струю. Ее течение не давало плыть
даже вниз: за пару минут оно уносило на километры, дальше деревни.
Приходилось купаться кругами: спустившись в воду выше лагеря, выбираться
у песчаного брода, идти по берегу обратно и повторять ту же процедуру.
Вода была чертовски холодной - такой, что после третьего заплыва было
уже тепло вылезать на воздух. Но мы купались мужественно; бегали, орали,
визжали, брызгались… Народ выдерживал не больше трех-четырех заходов.
Сначала сдавались девчонки, потом Аркадий, и, наконец, даже стойкий
Володя. Мы со Славкой держались до конца. И лишь почувствовав, как
изнутри поднимается холодная дрожь, мы выбирались из речки и стремглав
неслись к лагерю, пытаясь согреться на бегу. Там ждала сухая одежда,
махровое полотенце, чистые носки… Натертая кожа горела огнем, и тело
охватывала приятная легкая истома, и верилось, наконец, что еще один
трудовой день закончен, а впереди - бесконечный, как сама жизнь, вечер.
Наполненный розовым светом заката, запахом свежего дыма, звонкими
звуками гитары и нехитрыми танцами на траве…
6
В первый же вечер выяснилось, что кто-то из нас
должен идти на ферму за молоком.
– Саша-командир велел часов в десять
отправляться, - сказала за ужином Тамара. – Это недалеко отсюда. Говорит,
километра два в один конец.
– Я знаю, - сказал я. – Мы прошлом году тоже за
молоком на ферму ходили. Правда, не отсюда, а из деревни. Ближе
получалось.
– Пошли, тогда сегодня мы сходим, что ли? –
предложил Славка.
– Давай, - согласился я. – Обновим парное
молоко… Давай, Тамара, справку от председателя…
В десять часов, прихватив две пустые
десятилитровые фляги, стоявшие на кухне еще с той смены, мы двинулись в
путь.
Вечерело. Воздух пока держал теплый солнечный
свет – но само солнце клонилось к закату. Большое, круглое и красное,
висело оно за нашими спинами, над черными деревьями острова.
Мы не спеша шагали по серой колее, пробитой
грузовиком по лугу. Потом поднялись наверх около паромной переправы и
зашагали по пыльной дороге.
Вечерняя дорога, которой не виделось конца,
лежала перед нами. Красное солнце осталось позади, быстро падая в
расселину между островом и высоким правым берегом. А перед нами над
дорогой, над дрожащей в далекой сумеречной дымке деревней, и даже над
густо лиловеющей цепью неблизких гор, перекинулась полоса облаков. И
солнце, прощаясь, красило их в нежный розовато-сиреневый цвет.
Смотри, какое чудо эти облака, - почему-то тихо
сказал я. – Какой удивительный цвет…
– Как черносмородинное мороженое, - вздохнул
Славка.
– Черносмородинное? А где тебе его доводилось
пробовать? Неужто в нашей дыре его где-то подают?
– Нет, конечно. В Москве как-то раз. В
командировке.
– В командировке…- повторил я. – В командировке
– боже мой, какое гнусное слово. Командировка, командир, начальник,
план, аттестация, работа… Как далеко вся эта гадость сейчас. Звонок
будильника, турникет, охота за свободным вкладышем…
– Ругань начальника, - продолжил Славка. – И
очередь у кассы за несколькими трешницами.
– И у кассы тоже… Ничего этого теперь нет.
Словно ничего и не было – ни телефонных звонков, ни давки в автобусе.
Ни-че-го. Никакой этой мышиной возни. Нет и не будет целых четыре
недели. Ничего, кроме этой вечерней дороги. И сиреневой дымки заката, и
свода облаков, нависших малиновой аркой над нами, и звука наших шагов в
теплой пыли, и тихого позвякивания крышек на пустых флягах…
– Красиво говоришь, Женя, - улыбнулся Славка. -
Ты, случаем, стихи не пишешь?
– Стихи? Да нет, даже не пробовал никогда.
Жизнь – она, знаешь, как-то больше все прозой диктует…
– Да, прозы хватает… Вот, например, перед самым
отъездом начальник мне ласково сказал…. А! – он ожесточенно взмахнул
рукой, прерывая сам себя. – Ну его к едреной матери. Всех и все – к
едреной матери… Не хочу ни о чем даже вспоминать. Ты прав – ничего не
надо, пусть ничего больше сейчас не будет. Только твоя вечерняя дорога.
– «Вечерняя дорога», а сам материшься, как
кучер, - усмехнулся я.
– И это верно, - вздохнул Славка.
Ферма раскинулась невдалеке от дороги, чуть
ближе деревни – почти сразу за кладбищем.
Мы прошли по скользким деревянным мосткам,
проложенным по жидкой грязи, ровным слоем заливавшей скотный двор, и
остановились у грубо склоченной будки, где помещался холодильник.
Надсадно ревел дизель, питающий током доилку; под низким навесом мычали,
толкались и вздыхали бурые коровы. Пожилая доярка, внимательно повертев
в узловатых руках нашу бумажку с размашистой подписью председателя,
налила молока.
– Выпьем, что ли, парного? – предложил я, когда
мы вышли за ворота.
– Давай на дорогу отойдем, там воздух почище.
Мы поднялись на насыпь и встали около какой-то
изгороди. Я откинул крышку фляги и протянул Славке. Он сделал несколько
глотков и поставил ее на землю.
– Пей, не стесняйся, - сказал я. – Все равно
останется, двадцать литров на тринадцать человек – это залиться можно.
– Не хочу больше, - Славка покачал головой. – Я
вообще-то молоко не очень люблю.
– А я – так очень…
Молоко было теплым, сладковатым и полным того
особого, ни с чем не сравнимого запаха, какой бывает только у парного. Я
пил долго, чувствуя как теплые струйки текут по подбородку и капли
падают в мягкую дорожную пыль. Оторвался я от фляги лишь когда понял,
что больше в меня просто не войдет.
– Ну и силен же ты пить, - покачал головой
Славка.
– А ты думал? Все, теперь каждый день буду сюда
ходить. Никому не уступлю право хлебнуть первым прямо на дороге. Будем
ходить вместе?
– Будем, - улыбнулся Славка. – Может, и еще
кого-нибудь с собой возьмем.
Я как-то не задумался над его последними
словами. Мы подхватили ношу и зашагали к лагерю. Солнце уже скрылось за
островом, и теперь небо на западе горело розовым светом, делая
совершенно черным зубчатый силуэт леса. Мягко пружиня своей еще не
остывшей пылью, дорога вела вдоль реки, мимо парома – к лагерю, который
показался вдали, смутно белея палатками, между которых уже резвился
неяркий в ранних сумерках огонек костра…
---
Потом мы опять сидели у огня и пели. Костер,
заваленный зелеными ветками, щедро дымил, разгоняя комаров. Я исполнял
совершенно автоматически, витая мыслями где-то далеко и высоко. И
спокойно рассматривал своих колхозных товарищей. Тамара сидела с Генкой,
а Саня Лавров – с окольцованной Ольгой. Я заметил еще вчера, что они
везде – и в столовой, и у костра – садятся вместе. Неужели наша компания
уже начала делиться по парам? Костя-мореход, судя по всему, ни с кем
делиться не собирался: он занял место между Викой и Людой и уделял
внимание обеим сразу. А Аркадий пристроился к Кате. Люда его отшила,
причем весьма болезненным способом; к Вике он, вероятно, не решался
приближаться на расстояние удара, Ольга и Тамара были прочно заняты.
Катя же подходила: она казалась свободной, безобидной и беззащитной. Не
обращая никакого внимания на сидящего с другой стороны Славку, он
придвинулся к ней тесно и шептал что-то на ухо с таким видом, будто их
давно и крепко что-то связывает. Катя глядела на огонь, и красные
отсветы плясали в стеклах ее очков.
Я смотрел, и мне было неприятно, что Аркашка за
ней ухаживает. Странно, но я ощущал в себе нечто вроде ревности. Хотя на
каком основании имел право испытывать подобное чувство? Между Катей и
мной ничего не было и не могло быть; я вообще не собирался ни с кем
сходиться в колхозе. Но тем не менее факт имелся налицо: что Катя
нравилась мне настолько, что соседство любого мужчины с нею приносило
неудовольствие. Любого, кроме Славки – он в счет не шел, так как являлся
моим лучшим другом. И, кроме того, я знал его слишком хорошо и не
сомневался, что он-то к Кате приставать не собирается…
Так я пел и играл, думая о каких-то неожиданных
и странных вещах и даже не заметив пролетевшее время. Принесли
магнитофон и начались танцы. Мне не хотелось ни дергаться, ни обниматься
под музыку, и я пошел на кухню пить молоко. Оно уже совсем остыло и даже
загустело сверху чистыми сливками. Я налил себе в алюминиевую кружку и
опустился за стол.
Кругом стояла темнота: ведь, наверное, было уже
около двух. Постепенно глаза привыкли к мраку, и я различил очертанья
навеса, темные букеты цветов в больших банках – их девчонки нарвали на
лугу и расставили еще днем по столу – оставленные кружки, миску с хлебом,
забытый кем-то транзисторный приемник… Плотный черный воздух словно
поглотил в себе музыку, еле доносившуюся от недалекого костра, и
отчетливо слышались обступившие меня ночные звуки.
Протяжно крикнула сова на болоте. Раз, потом
еще – отрывисто и резко, - словно кого-то поймала и радовалась этому.
Подал голос сверчок около кухни, под забором в примятой траве.
Прошуршала возле изгороди то ли мышь, то ли змея. И откуда-то из-за
перелеска вдруг раздался тонкий перезвон колокольчика: видимо, на
большом лугу, или даже еще дальше, паслись в ночном лошади…
Когда я вернулся к костру, народ сидел вокруг
костра. Магнитофон играл из травы песню про лаванду, под которую
танцевали всего две пары.
Гена с Тамарой просто топтались на месте, очень
крепко обнявшись.
Лавров с Ольгой действительно танцевали. Они
выделывали невероятно красивые, гладкие и скользящие движения. Со
стороны казалось, что Саша ловит Ольгу, вырывающуюся из его рук – а она,
хоть и ускальзывает, но позволяет себя поймать. Это было грациозно и
даже как-то трепетно.
Кроме того, я вдруг заметил, какие у нее
прекрасные, ровные, невероятно длинные ноги. Ольга мне совершенно не
нравилась, но все-таки, как любой нормальный мужчина двадцати четырех
лет, теоретически неравнодушный к женскому телу, я иногда исподтишка
рассматривал и ее. Подобно всем другим девицам, по лагерю она ходила
практически голая, лишь едва прикрывая необходимые места весьма
откровенным оранжевым купальником. Хотя прикрывать было нечего: Ольгино
тело не выделялось ничем особенным; полураздетая, она обратила бы на
себя мужской взор лишь в обществе полностью одетых женщин. Рядом с такой
же полуголой, но великолепно сложенной Викой Ольга совершенно
проигрывала. Однако сейчас, пусть и укрытые старым вылинявшим трико,
ноги ее прямо-таки били по глазам. Казалась, вся Ольга состоит из одних
только ног – которые, хоть это и звучит банально, росли у нее прямо из
подмышек. А возможно, и не росли – просто, танцуя с Лавровым, она
показывала себя совершенно иной, чем днем в обычной жизни.
Я вспомнил, как Сашка однажды говорил, что
занимался в ансамбле бальными танцами. Узнав об этом, начальник его
тонко и едко высмеивал, а Мироненко, принципиально не признающий никаких
развлечений, кроме походов и грубого спорта, выразился даже, что мужчина,
занимающийся танцами, есть не мужчина, а нечто неприличное. Саня тогда
обиделся, и я безуспешно пытался его защитить. Но никогда не видел, как
он танцует. И даже не представлял, что это так здорово.
И все-таки, на кой черт ему сдалась замужняя
Ольга? Взял бы лучше Вику, она все-таки свободна, - думал я. Тот факт,
что, вероятно, только Ольга из всех умела по-настоящему танцевать, мне
даже не пришел в голову.
Я посидел у костра с полчаса. Постепенно все
разошлись. Последней, пожелав нам спокойной ночи, исчезла в темноте Катя.
Мы со Славкой остались вдвоем. Пары продолжали танцевать, не чувствовали
усталости.
– Полезли и мы спать, что ли? – предложил я.
– Пошли. Только… Только я еще на речку схожу, -
ответил Славка.
– Ладно, тогда до утра, - сказал я.
Засыпая, я слышал, как от костра доносится
тихая музыка. Как ни странно, она не мешала, а наоборот, подхватила и
понесла куда-то – в остаток ночи, который можно было отдать сну.
---
Журавли, видимо, облюбовали соседний с нами луг.
Их протяжные крики разбудили меня и на второе
утро, и на третье. И я опять вскакивал раньше всех и бежал к реке
умываться. Правда, помощи на кухне больше не требовалось: там уже
вертелись Геныч с Лавровым. Будто и вовсе не ложились спать. Наверное,
так оно и было – и, позавтракав, они заваливались спать до своей
вечерней смены. Впрочем, меня не касалось, кто когда спит. И с кем –
тоже.
Шофер приезжал по-прежнему рано, но уже не
гудел и не зубоскалил. Тихо вылезал из кабины и замирал около столовой
напротив сидящей Вики. Стоял, пока мы завтракали, не спуская с нее глаз,
как загипнотизированный. Когда она бросала на него мимолетный взгляд, он
краснел и отворачивался.
Мы по-прежнему ездили в кузове, а Вика
забиралась в кабину. Не знаю уж, чем они там по пути занимались, но
грузовик ехал очень медленно. Так, что мы со Славкой стояли в полный
рост, не держась за борта, чем вызывали буйный ужас девчонок. И были
этим горды, как два молодых петуха. Впрочем, мы и были молодыми.
Все быстро сделалось привычным.
Дорога через деревню, небольшая встряска на
железнодорожном переезде, заезд по узкому проселку на поле, где пололи
девчонки, потом к нам на АВМ.
Горячий вихрь смены, прерванный передышкой
обеда. Обратный путь, речка, холодная вода, мигом смывающая усталость.
Вечерняя дорога на ферму, неспешный разговор со Славкой, горячие капли
парного молока. Ночной костер, песни, танцы, короткий и крепкий сон… И
снова будили меня журавлиные крики. И опять ждала холодная вода, завтрак
под прохладным утренним навесом, грузовик и работа…
---
Три дня утренней смены пролетели молниеносно. И
пришел наш черед идти в вечернюю.
По этому случаю мы со Славкой не ложились часов
до четырех. Напевшись и натанцевавшись, разошлись спать все. Попросив
напоследок спеть еще раз про милую со словами о хрустальной сосне, ушла
Катя. Позевав и молча поглядев на тускло играющие угли, ушли Вика с
Людой. С исчезновением лиц женского пола, заскучали и уползли спать
сначала Аркадий, потом Костя-мореход. Прихватив магнитофон, исчезли в
направлении кухни Геныч и крепко ухватившая его Тамара. Ушел на
привычную – как уже все знали – ночную прогулку по дороге до кладбища и
обратно Саша-К. Скрылись куда-то даже Лавров с Ольгой – то ли улеглись в
свои мешки, чтоб выспаться перед утренней сменой, то ли отправились
гулять на реку.
А мы все сидели и сидели у остывающего костра.
Он уже не грел; только оранжевые головни, оставшиеся от поленьев,
светились янтарем, да перебегали по ним красные протуберанцы. Мы
смотрели на небо. Оно было высоким и ясным, до краев заполненным
звездами.
Вот, смотри, - Кассиопея, – пояснял Славка,
большой специалист в области звездочтения. - Вот Персей. А вон там,
присмотрись… Видишь – светлое пятнышко? Это и есть та самая туманность
Андромеды…
Я следил за его указаниями, запрокинув голову,
а глаза мои закрывались, не в силах бороться с усталостью и сном. Я
вдруг почувствовал, что если сейчас же не пойду спать, то свалюсь прямо
тут, на земле. Славка же, обрадованный ясными звездами был готов
бодрствовать еще неизвестно сколько…
¶Я поднялся, опершись на его плечо, и пошел к
палатке. У самого входа что-то зашуршало, кто-то выдвинулся мне
навстречу, обдав душистой волной. Я вздрогнул от неожиданности.
– Жень, это я, Вика…- прошептала темнота.
Я и сам уже понял, что это Вика: в неясном
свете звезд смутно блеснули ее волосы, которые невозможно было спутать
ни с чьими другими.
– Вы завтра со Славой с утра куда-нибудь
собирались? – неожиданно спросила она.
– Нет… А что? – удивился я.
– Да ничего особенного… Просто я хотела утром
сходить на большой луг за лесом… Мне… мне полыни надо нарвать…А одной
как-то неуютно далеко от лагеря… Может, сходим вместе, если тебе все
равно куда идти?
– Хорошо, - сонно ответил я; мне и в самом деле
было все равно, куда завтра идти. – Договорились. Схо-одим…
– Отлично, - тихо проговорила Вика и,
коснувшись моей руки, быстро исчезла во мраке.
Я так и не понял, откуда она появилась, ведь
вроде бы давно ушла спать. Получалось, что она ждала меня специально для
того, чтоб договориться о завтрашнем походе за полынью… Или и не ждала
вовсе, а просто случайно поднялась среди ночи, выбралась из палатки,
услышала, как я иду, и решила поговорить. Как будто предстоял договор о
какой-то серьезной вещи…
7
Несмотря на то, что утром мне не нужно было
ехать на работу, я так и не смог проспать дольше обычного.
Опять ни свет ни заря начали свой концерт
журавли. И, разбуженный их протяжными тревожными криками, я не выдержал.
Поднялся, пробежал к реке, поплескал на себя воды. Заглянул на кухню,
где хозяйничали уже Катя с Викой.
– Зачем ты встал, Женя?! Спал бы да спал еще,
мы вам завтрак оставим.
– Да по привычке, - ответил я, почесывая
начинающую отрастать бороду. – Давайте помогу вам тут что-нибудь…
– Завтракал я с утренней сменой. Шофер опять
приехал, едва мы сели за стол. Сегодня он был при полном параде: в
зеленой солдатской рубашке с золотыми, яростно начищенными офицерскими
пуговицами. Опять стоял у машины, пожирая Вику влюбленными глазами.
Народ уже разделался с завтраком, выпил по второму стакану душичного чая
– настоящий кончился за два дня - и забрался в кузов. Шофер неподвижно
смотрел на Вику, ожидая только ее. Когда же узнал про пересменку и понял,
что сегодня она с ним не поедет, то разом как-то сник, будто из него
выпустили воздух, молча забрался в кабину и рванул так, что из-под колес
взметнулось облако пыли. Стоящие в кузове отчаянно забарабанили по
кабине: кого-то не хватало. Шофер затормозил и дико засигналил. Из
девчоночьей палатки выскочили растрепанные Лавров и Ольга – я даже не
заметил, когда они успели уединиться. Пока они бежали, спотыкаясь и
перепрыгивая через палаточные растяжки, шофер гудел, не отпуская кнопки.
Наконец все оказались в сборе, и грузовик,
громыхая кузовом, умчался вдаль. Вика проводила его долгим взглядом и,
невнятно усмехнувшись, откинула назад свои дьявольские волосы.
Из нашей палатки на четвереньках выполз сонный
Славка.
– Что… Что такое? – спросил он, яростно зевая и
щурясь на солнце. – Что горит?!
– Не что, а кто, - усмехнулась Вика. – Мой
ухажер сегодня без меня остался, только и всего.
– Катя укоризненно, как мне показалось,
посмотрела на нее, но промолчала. Славка, пошатываясь, прошел на кухню,
заглотил горячую кашу, выпил чаю и вроде бы, наконец, проснулся. Мы
помогли девчонкам отнести посуду к речке для мытья, потом вернулись в
лагерь, выволокли из палаток спальники и развесили для просушки тяжелые
отсыревшие вкладыши.
– За полынью пойдем? – почему-то тихо спросила
меня Вика, вернувшись в лагерь.
– Договорились же! – ответил я. – Все четверо
сейчас и пойдем …
Но Славка вдруг заявил, что они с Катей уже
решили переправиться сегодня на другую сторону реки.
– Когда это ты успел договориться? – искренне
удивился я, заметив, как усмехнулась Вика.
– Так вчера… То есть сегодня ночью, перед тем
как спать разошлись, - ответил он. – Не помнишь разве?
– Аа, да… - протянул я, хотя, убей, не помнил,
когда это мы договаривались ехать на тот берег. – А что там делать?
– Там земляники на горе – завались…
– Что-то я сомневаюсь …- покачала головой Вика.
– По-моему, она уже давно отошла.
Мне Степан вчера говорил, ее там полно еще, -
авторитетно заявил Славка.
– Что за Степан?
– Да возчик наш с агрегата. Косой такой мужик с
баками, в столовую вместе с нами обедать ходит. Не помнишь, что ли?
– Там много мужиков, - равнодушно пожала
плечами Вика. – И, как мне кажется, все они косые…
– Нет, в самом деле, там, наверное, здорово, -
возразила Катя. – Надо же изучить новую местность!
Я чувствовал себя слегка растерянным. Мне
ужасно хотелось быть с Катей – все равно, на том берегу, или на этом,
идти за земляникой или без цели бродить по лугам. Лишь бы она шла рядом,
лишь бы видеть ее и слышать ее голос… Вика смотрела на меня молча и, как
мне казалось, испытующе.
– А мы вот с Викой собрались за полынью, -
сказал я. – На луг за болотом. Пошли лучше все вместе туда! А на тот
берег завтра поедем.
– На тот луг все равно не пройти! А мы уже
собрались переправляться, - совершенно неожиданно для меня заупрямился
Славка, точно поход за земляникой на тот берег был событием, к которому
он готовился неделю и теперь не мог отложить на один день.
Вика продолжала смотреть на меня.
Мне хотелось все переиграть и ехать на тот
берег. Вика, конечно, мне нравилась – она просто не могла не нравиться
нормальному мужику. Но я не испытывал к ней того невнятного влечения,
которое тянуло меня к Кате. Проще – и приятнее всего – было бы взять и
поменять свои планы, сказать Вике, что с ней за полынью пойдем завтра, а
сейчас собраться и ехать на тот берег. Но каким-то странным чувством я
понял, что Вика ждет моих слов так, будто от них зависит нечто серьезное,
страшно важное для нее. И я не мог отказаться от обещания, данного ей
ночью
– Ладно, - махнул рукой я. – Разделим
экспедиции. Вы поезжайте на тот берег, мы исследуем этот. Потом
обменяемся впечатлениями.
К моему удивлению, Славка воспринял весть о
моем отказе идти с ними совершенно равнодушно. Реакции Кати я вообще не
видел, потому что она ушла на кухню развешивать по гвоздям вымытые
кружки.
Славка ушел в палатку. Я остался сидеть за
столом.
– Ценю мужчин, которые не отказываются от
данного ими слова, - тихо сказала Вика, склонившись ко мне.
– Даже по такому пустяку? – почему-то не очень
весело засмеялся я.
– Вся жизнь складывается и таких пустяков, - не
приняв шутки, ответила она. – Так, когда пойдем?
– Хоть сейчас…
И мы собрались и пошли, больше никого не
приглашая.
---
Когда мы добрались до края нашего луга, я хотел
ломиться прямо через болота, где мы однажды уже пытались переправиться
со Славкой, но Вика повела меня куда-то в сторону: оказывается, она уже
знала здешние места. Мы продрались через спутанный кустарник мелколесья,
потом взяли вправо и через пару минут нашли почти сухое место, где от
болота осталась лишь небольшая канава, которую было легко перешагнуть.
Разведя руками одуряюще ароматные заросли лабазника, мы вышли на залитый
солнцем, прогретый простор большого луга.
– На обратном пути надо будет кашки набрать, -
сказала Вика. – Пусть в столовой стоит и пахнет…
– Это не кашка, а лабазник, - машинально
поправил я.
– А ты откуда знаешь? – искренне удивилась она.
– Знаю вот… У меня жена биолог. Специалист по
дикорастущим растениям. Она меня давно всем названиям научила.
– Надо же… А чем она занимается?
– Диссертацию пишет вообще-то. А в данный
момент, так же, как и я, на природе. На сопках Манчжурии. В экспедиции,
на все лето.
Сказав про Иннину экспедицию, я ожидал
привычных слов типа «и ты не побоялся отпускать жену на все лето одну»,
или чего-то прочего в этом роде, сдобренного нехорошими усмешками, к
которым я давно привык. Однако Вика не откомментировала факт отсутствия
Инны, и я впервые подумал, что она, кажется, гораздо умнее, чем можно
было ожидать с первого взгляда.
Размышляя об этом, я шел рядом с Викой. В
воздухе висел многослойный звон кузнечиков; плыл плотный аромат
разнотравья. На середине луга виднелось несколько кривых, растущих
кучкой черемух, а кругом, сколько хватало глаз, раскинулось травяное
море. Зеленое, кое-где слегка желтеющее, пестрое от разных цветов. С
одного края трава была выкошена, и под солнцем нежно золотилось успевшее
подсохнуть сено.
– Ну и где твоя полынь? – спросил я,
осмотревшись.
– А, там вон, - Вика неопределенно махнула
рукой.
– Ладно. Собирай, а я пока вон на сене полежу…
Что-то я устал сегодня и не выспался.
– Жень! – крикнула вслед Вика. - Ты не против,
если я позагораю тут…
– Загорай, пожалуйста! – не оборачиваясь,
ответил я, успев удивиться, почему она спрашивает разрешения.
Сено оказалось мягким и душистым. Я ухватил
огромную охапку, бросил ее в тень и лег на спину. Над головой синело
небо, на фоне которого листья черемухи и мелкие ягоды казались
совершенно черными. Шумел луг, гоня душные, жаркие волны цветочного
аромата. В ненастоящей, бесконечной высоте надо мной проплывали мелкие
обрывки облаков. Я закрыл глаза.
Я, уснул и, кажется, даже спал какое-то время.
Потому что проснулся от горячих лучей солнца, упавших на меня из-за
передвинувшейся тени. Я вскочил, не сразу соображая, как тут оказался.
Потом вспомнил: да, мы с Викой пришли на луг за полынью… Вика… где она?
– Вика! – позвал я, не видя ее. – Ты куда
пропала?
– Здесь я! – раздался голос из-за деревьев. –
Проснулся уже?
Я обернулся и едва не упал. Вика приближалась,
осторожно переступая босыми ногами по колючей стерне. При этом на ней не
было абсолютно ничего: ни футболки, ни даже зеленых трусиков от
купальника. Теперь я понял, что она имела в виду, спрашивая у меня
разрешения «позагорать»…
Вика шла медленно, совершенно не стесняясь
своего голого состояния. Я потерял дар речи. Она и одетой выглядела так,
что страшновато было смотреть дольше необходимого. А сейчас… Рыжие
волосы, подхваченные солнцем, горели, как пламя. Все ее тело покрывал
достаточно плотный загар, и на его фоне ослепительно и бесстыдно сияли
нетронутые солнцем груди. Довольно внушительные, но в то же время не
обвисшие от собственной тяжести, а смотрящие прямо перед собой. С
коричневыми, необычайно огромными сосками - торчащими вызывающе из
своих больших, очень ровных кружков. Мягко покачиваясь при каждом ее
шаге, они медленно надвигались на меня, и я стоял, как завороженный,
боясь шевельнуться, словно под прицелом ружейных дул…
А ниже… ниже сверкал узкий – побритый с краев,
что ли? – островок огненно рыжих волос, где чуть выпуклый живот,
заканчивая свою разрешенную для обзора часть, сбегал к тому месту,
откуда начинались ноги и таилось самое тайное, желанное и невыносимое в
женщине… Смотреть туда я просто боялся.
В свои двадцать четыре года я имел очень
скудный сексуальный опыт: Инна оказалась у меня едва ли не первой и уж
точно последней. Несмотря на то, что я считался общительным и веселым
человеком, с женщинами я бывал достаточно робок. И – стыдно признаться!
– еще ни разу в жизни не оказывался днем, на природе, в подобной
ситуации. Даже не представлял раньше, что обычная девушка может взять и
раздеться догола среди бела дня перед посторонним, в сущности, мужчиной.
Без всяких причин и побудительных мотивов, а просто так, потому что ей
самой этого вдруг захотелось. Я не знал, как себя вести, и стоял молча,
глупо, как деревянный истукан.
Вика приближалась ко мне, странно улыбаясь и
глядя в глаза. Вот до нее осталось несколько шагов, вот уже меньше
метра, вот еще меньше… Напрягшись всем телом, я не двигался, ожидая
непонятно чего. Вика подошла вплотную. Я скорее догадался, чем
почувствовал, как тугие соски ее требовательно коснулись моей кожи. Вика
не остановилась; она сделала еще полшага, и теперь я уже точно ощущал,
как мягкая и почему-то прохладная, несмотря на жаркий день, масса ее
груди расплющилась и прямо-таки растеклась по моему телу. Я стоял,
опустив руки по швам. Это было ужасно глупо, но я не собирался отвечать
на внезапную провокацию со стороны Вики.
А она была, конечно, невероятно хороша.
Заглушая ароматы луга, ко мне потек одуряющий запах ее свежего,
разгоряченного, молодого женского тела. Вика положила руки мне на плечи.
Ее ладони были сухи и горячи.
Я напрягся, что было сил – но мужская сущность
моя, не слушаясь разума, мгновенно отозвалась на ее прикосновение;
желание, нежеланное мною, захлестнуло меня, и даже на миг закружилась
голова. Я попытался отодвинуться, но Вика не отпускала, прижавшись ко
мне сверху донизу, так что скрыть устремления моего непослушного тела
оказалось совершенно невозможным.
Я молчал. И Вика тоже молчала. И внимательно
смотрела на меня. В ее глазах - светло-зеленых, почти прозрачных - не
было ни насмешки, ни разочарования. Только напряженный, выжидающий
интерес.
Наконец, выдержав некоторое время, Вика слегка
отдвинулась. Я крепился, но все-таки не удержался и на мгновение опустил
взгляд, чтоб еще раз увидеть ее грудь.
– Я тебе совсем не нравлюсь? – тихо спросила
Вика.
– Нет… Почему же…- хрипло ответил я, с трудом
владея голосом. – Очень нравишься… Разве ты не…
– Да уж, - она усмехнулась спокойно, на
мгновение жарко прижавшись ко мне голым животом так, что у меня
перехватило дыхание. – Тебя нельзя не почувствовать…
Я не прореагировал.
– Так почему же ? – проговорила она, проведя
ладонью по моей груди. – А?..
– Я женатый человек. И…
– А разве это имеет какое-то значение ? –
серьезно возразила она. – Здесь и сейчас?.. Или… Или ты все-таки меня
совсем не хочешь?
– Хочу, - честно признался я. – Но… Но не могу
так.
И, сделав решительный шаг назад, сел на кучу
сена; в таком положении, по крайней мере не так заметно было терзающее
меня желание. Вика стояла надо мной. Я видел все ее тело – живое, теплое,
источающее запах безумств. Совершенно непривычное, незнакомое ощущение
переполняло меня, готовое смести преграды рассудка и плеснуть наружу.
Тем более, что, если вспомнить мизерное количество женщин, которых я
познал, то никто – и Инна в том числе – не могли сравниться с Викой во
внешнем совершенстве… Но я знал, что желание придет и уйдет,
удовлетворенное, оставив после себя лишь стыд перед женой, которой я
никогда не изменял и не собирался этого делать. Перед Инной и… и
почему-то даже перед Катей, которая сейчас бродила где-то по земляничным
полянам со Славкой. Я перевел дыхание и отвернулся от Вики.
Постояв немного, она опустилась на сено рядом
со мной. Почти по-турецки. Так, что между ног ее все раздвинулось и из
густых, блестящих рыжих волос отчетливо высунулись коричневые – точно
такого же цвета, как соски – складочки кожи. Они у Вики были почему-то
непристойно длинными и без всякого стеснения торчали между молочных
ляжек. А внизу, уже в самой ужасной и манящей тени, можно было угадать
приоткрывшуюся влажную тайну ее плоти… Но это не казалось бесстыдным – в
отличие от маленькой Люды в ее прозрачных трусах. Попробовав один раз и
потерпев неудачу, Вика не пыталась меня больше соблазнить. Несмотря на
вызывающую позу, - так в реалистических русских романах описывались
проститутки – она не выглядела развратной. Просто сидела, как ей было
удобно – голая и свободная от предрассудков, абсолютно меня не
стесняясь. Точно даже отвергнутое, предложение заняться сексом уже
сблизило нас настолько, что все условности отпали. И ноги она не
сдвигала лишь потому, что ей, вероятно, доставлял удовольствие гуляющий
там слабый и теплый ветерок.
– Да…- проговорила она через некоторое время,
глядя на меня.
– Что – «да» ? – спросил я, бессильно пожирая
глазами ее грудь, против воли разглядывая ее великолепные соски.
– Я… я поражаюсь тебе.
– А что во мне особенного ?
– Сам знаешь… - она встряхнула головой. – Любой
другой мужик на твоем месте…
И на одну секунду – на какую-то малую секунду,
когда меня отпустил внутренний контроль! – кто-то другой во мне подумал:
а как хорошо бы… Как хорошо бы было, если б меня не держали бесконечные,
самим собой поставленные блоки. И если бы я мог, подобно девяносто
девяти процентам нормальных мужчин, сейчас уверенно повалить Вику на
сено и овладеть ею… Да какое там «овладеть» - это она сама предлагала
себя; не овладеть, а просто войти в нее, настойчиво и нежно, и быть с
нею вдвоем, оказаться единым целым посреди этого луга под огромным и
голубым, загибающимся с краев небом – вдвоем и воедино, укрытыми от всех
узорчатой тенью черемуховых листьев.
Быть с женщиной так, как только следует быть, и
как я не был – и, вероятно, не буду – уже никогда в жизни…
Эти мысли, совершенно неожиданные и
посторонние, промелькнули обвалом, пытаясь обрушить все прочное,
стройное, уверенное здание моего взгляда на жизнь и себя в ней.
– Значит, я не настоящий мужик, - стараясь
говорить спокойно, ответил я, переведя глаза на ее аккуратный, круглый,
слегка втянутый пупок – единственную точку, куда можно было глядеть
безопасно. - Если так.
– Нет… Просто ты не такой, как большинство. Я…
Она замолчала, стряхивая травинки со своих
коленей.
– Знаешь, Женя – ты действительно необычный
человек. С тебя можно святого писать.
– Святого?
– Ну да. Ты же, в самом деле, ведешь себя, как
святой.
– А это хорошо или плохо? – зачем-то спросил я.
– Не знаю, - Вика пожала круглыми плечами. –
Смотря как посмотреть на это…
– В смысле?
Меня вдруг заинтересовал наш разговор; еще,
кажется, ни разу женщина не разговаривала со мной обо мне. Тем более в
таком состоянии, как сейчас. Я даже забыл, что она сидит передо мной
совершенно голая, и Вика, похоже, тоже. Впрочем, ею это было задумано
сразу.
– Ну… Мне просто кажется, что тебе самому
трудно жить.
– Это почему же?
– Потому что ты ограничиваешь себя в нормальных
желаниях… Да-да, - Вика покачала головой, слово заранее отметая
возражения. – Что я – не женщина, не вижу, чего тебе на самом деле
хочется… Как любому нормальному человеку. Но ты поставил себе запрет и
ограничил себя…
– Я не ограничиваю себя, - возразил я. – И
вовсе не страдаю. Просто я так устроен. Я не хочу изменять жене. Ни с
кем. Даже с тобой, хотя ты мне очень нр
