Николай Довгай

 По принципу стула

Прозвенел звонок и Николя, выудив из портфеля потертый учебник по физике, раскрыл его на парте, спеша пробежать хотя бы одним глазком домашний материал. Прочитать дома физику (как, впрочем, и химию, и все прочее) он опять не успел. (Игра в футбол, бренчание на гитаре, усердное чтение рассказов Конан Дойла и масса прочих неотложных дел съели у него все свободное время). Он заткнул пальцами уши. Шум в классе стоял – хоть помещай сюда, вместо камеры пыток, резидента иностранной разведки. Вмиг все секреты выдаст! Николя углубился в чтение, пытаясь постичь в этом кавардаке за оставшиеся минутку или две закон Бойля-Мариотта. Но закон почему-то упорно не желал лезть ему в голову. Из задумчивости его вывел нагловатый голос:

– А ну-ка, встань!

Он поднял голову. Рядом с его партой стоял Эдик Штейн.

– А в чем дело? – спросил Николя.

– Ни в чем,– сказал Штейн. – Вставай, тебе говорят.

Николя уже давно сделал одно любопытное наблюдение: все люди, которых он знал, произносили слова с помощью рта. А вот Штейн, хотя и шевелил губами, как и все прочие представители гомо сапиенс, выговаривал их при помощи носа. Как это ему удавалось? Загадка! Необъяснимый феномен природы! Но от того, что он выдавливал слова через нос, звуки его голоса приобретали какой-то неприятно гудящий, мерзкий тембр.

– Ну? – промычал Штейн своим непередаваемо противным голосом. – Подымайся!

– Зачем?

– Так надо.

Пожав плечами, Николя поднялся со стула.

– Вот так-то,– сказал Штейн и, потянув стул, вытащил его из-под Николя. Приподняв  свою добычу за спинку, он неспешно поволок ее к своей парте. Николя удивленно следил за тем, как Штейн уселся на его стул, раскрыл учебник физики и с самым невозмутимым видом погрузился в чтение. Он подошел к Эдику и дернул стул за спинку. Штейн поднял голову:

– Ну? Чо надо?

– Как это – «чо надо?» Отдай мой стул!

– Какой стул? – нахально переспросил Эдик.

– Мой стул. Тот, на котором ты сидишь.

– Это не твой стул,– возразил Эдик.

– А чей же?

– Мой.

– Как же он твой – если он мой?

– А кто на нем сидит?

– Ну, ты. И что с того?

– Значит, он мой!

Штейн всегда гордился своей логикой. После школы он собирался поступать в Университет, и в будущем видел себя не иначе как профессором физико-математических наук. Он ходил в любимцах у учителя по физике, строгой и дотошной Музы Модестовны. Главным образом потому, что перед каждым ее уроком штудировал не столько заданный на дом, сколько новый, еще не пройденный материал. А потом, при объяснении физичкой этого материала, тянул руку до потолка, блистая своей «сообразительностью». В отличие от Николя, который и заданного-то на дом урока часто густо не успевал прочесть, сидел за партой тихо, как мышка в норке даже и когда знал ответ. Он не любил выпячиваться.

Придя в себя от такой неслыханной наглости, Николя потянул стул к себе. Штейн ухватился за сиденье и откинулся на спинку стула.

– Отдай мой стул! – воскликнул Николя, дергая стул к себе.

– Все! Барыня встала – место пропало! – отвечал Штейн, оплетая стул, как краб, всеми конечностями своего тела.

Пока они препирались, в класс вошла Муза Модестовна. Все поднялись со своих мест, в том числе и Штейн. При этом он заплел левую ногу за ножку стула и вцепился рукой в его спинку. Николя все же попытался вырвать у него стул, но не сумел.

– Садитесь,– сказала Муза Модестовна.

Все сели, остался стоять один лишь Николя.

– Хрусталев, а ты что не садишься? – спросила физичка.

– Кронштейн забрал мой стул,– ответил Николя.

– Ничего я него не забирал,– противно замычал Штейн. – Я сижу на своем стуле!

– Врешь! – воскликнул Николя звенящим голосом. – Это мой стул!

Муза Модестовна стукнула по столу линейкой:

– Так. Все. Некогда мне тут выяснять, у кого чей стул. Хрусталев, пойди, найди себе, на что сесть.

– Так, где ж я найду?

– Не знаю. Пойди, поищи где-нибудь. Не задерживай урок.

***

Не многие в классе знали, что Штейн был туповат. (Сказать по совести, самые элементарные вещи до него иной раз доходили, как до жирафа – на третьи сутки). Но он усердно тянул руку вверх, когда другие на уроках зевали или играли под партами в морской бой. Он произносил слова в нос, с эдакой профессорской растяжкой, сыпал мудреными словечками, вроде: «но если трактовать это с точки зрения формальной логики…» И все смотрели на Эдика, разинув рты: Ух, ты! Вот это да! Оказывается, наш Эдик умеет что-то там такое «Трактовать!» Причем не просто трактовать, а еще и с точки зрения формальной логики! В то время как тот же Николя просто-напросто отвечал у доски своим звонким мальчишеским голосом – и, причем, довольно-таки часто сбивался и краснел, путаясь в ответах. Куда уж ему было тягаться с самим Эдиком Штейном!

Вот каким образом на людей с юношеских лет навешиваются ярлыки! И на Штейне всегда висел красивый, нарядный ярлык умницы и эрудита. На Николя же небрежной учительской рукой был накинут ярлык посредственности и середнячка. Короче – футболиста.

Да, сила ярлыка – это великая сила! Не потому ли люди так верят во всевозможные амулеты и фетиши?

Причем не только учители – но и почти все ученики в классе свято веровали в ярлыки, однажды навешанные на наших героев. (И более всех иных, веровал в них сам Штейн!) Но если бы в мире существовали такие весы, на одну чашу которых можно было бы положить ум и способности Николя, а на другую – Штейна, то стали бы явными удивительные вещи. Ибо тогда все воочию увидели бы, что чаша с умом и способностями Николя очень легко перевесила бы чашу Штейна!

***

Есть два способа добиться успеха в жизни.

Первый способ – это делать свое дело намного лучше других, чтоб уж для каждого стало очевидным: ты возвышаешься над всеми прочими в своей отрасли, как Казбек над некими холмиками. Но, в таком случае, надобно обладать непоколебимой верой в себя и воловьим трудолюбием. Надобно двигаться к своей цели, жертвуя очень многими радостями жизни. И, сверх того, быть одаренным Богом. Но и этого мало! Необходима удача, нужно счастливое переплетение очень многих жизненных обстоятельств.

Все это, конечно, очень хлопотно. И, как уже говорилось, вовсе не гарантирует успеха: еще неизвестно, вырастешь ли ты до Казбека, или же тебя закопают, как Талькова, в начале пути. И, чтоб «не париться», многие избирают второй путь. На нем можно быть даже и не холмиком, а и вовсе болотной кочкой. И, вместе с тем, вращаться на неких околоказбечных орбитах. Тут, главное, держать себя с апломбом, словно ты не кочка, а самый настоящий Казбек и есть. И, уж коли тебе не дано дотянуться до казбечных высей – так надлежит сделать все от тебя зависящее, чтобы оболгать, опошлить и принизить, в глазах остальных, блистательного Казбека, стараясь низвести его до своего примитивного уровня.

Вот, положим, ты мнишь себя поэтом, а дара у тебя нет. Не беда! В таком случае, можешь смело утверждать повсюду, что Пушкин – это бездарь, который тебе даже и в подметки не годиться. При этом не забудь одеться во что-нибудь экстравагантное. Допустим, на голову напялить берет, смахивающий на шляпку мухомора, а в ухо воткнуть блестящую серьгу. Вирши свои следует читать с подвываниями, заламывая руки к небесам. Ну, а коли ты умник вроде Штейна – тут уж, напротив, одевайся строго, держи себя увесисто, с апломбом, при всяком удобном случае, сыпь непонятными словечками, и люди поверят, что ты тоже представляешь собой нечто «казбечное».

***

В армию Штейн не пошел. «А кого защищать? – рассуждал он в кругу своих однодумцев. – ЭТУ страну? Не, пусть родину защищают другие. Всякие там лирики типа Николя. Им, как говорится, и автомат Калашникова в руки. А мы будем родину любить!»

И Штейн (его родители подмазали, где надо и кого надо) определился в Университет.

Николя забрили в армию. Он попал служить на остров Западный Кильдин – непотопляемый крейсер Советского Союза. В первый же день службы построил их Сундук на бережку и говорит:

– Вы, наверное, уже слыхали, что уставом в самоволку ходить запрещено? Так вот, я разрешаю! Кто хочет – идите! Я ж добрый, мне не жалко…

А куда пойдешь?

Вокруг – скалы да Ледовитый океан. Гражданских вообще нет. Муху – и ту в диковинку было увидеть. (Была у них муха, ее кто-то из отпуска в спичечном коробке привез, так уж как над ней все тряслись!) А какое оно из себя, то дерево – это и вообще можно было увидеть только во сне!

Через три года Николя пришел со службы, устроился слесарем на Судозаводе, а параллельно поступил на вечерний в Судостроительный институт. Не успел оглянуться – женился, а тут и дети пошли... Институт бросил на третьем курсе. Жил тогда в бараках, на работе уставал до чертиков, а тут еще и с женой начались всякие нелады – среда нивелировала, заедала... Конечно, можно было бы и поднатужиться, стать кочкой. Как будущий инженер, он теперь работал мастером, а после Вуза мог прыгнуть и в замы, а там, со временем, дойти и до начальника цеха. Понятно, для этого нужно было вступить в партию, в самую передовую и, так сказать, и авангардную часть советского народонаселения. Да только понял Николя, что техническое образование – не для него. А партия ему и всегда была побоку. Он уже несколько лет пописывал стихи – сперва тайно, а потом стал ходить и в литературный клуб. Муза затягивала, поглощала все свободное время. И жена теперь все чаще пилила его: дескать, карьера рушится, дома некому гвоздь под вешалку прибить – а он в бирюльки играет. То был футбол, потом пошли шахматы, а теперь – здрасьте! Стихи!

Но Николя верил в свою звезду. Верил, несмотря даже на то, что многие в лит. клубе отзывались о его стихах с сочувственной снисходительностью. Некоторые даже, на правах строгих критиков, высказывали такую глубокую мысль, что ему, мол, «Не дано». Нет в нем этой поэтической струнки, этого ощущения напевности, этого тонкого понимания ускользающей неоднозначности стиха. И, как пример высокого, нетленного искусства, читали ему свои собственные шедевры.

Но никому не поверил Николя – знал, чувствовал, что в нем есть икра божья. Надо было только не дать ей угаснуть, развить свой дремлющий талант. И Николя решил поступать в Литературный институт имени Горького, и уж там, у настоящих пиитов, постичь секреты высокой поэтики. Он отправил в Москву свою творческую работу в качестве первого шага к намеченной цели. Ответ пришел, на удивление, быстро. Волнуясь, Николя вскрыл пакет. В письме сообщалось о том, что его стихи, к сожалению, не получили одобрения. Под письмом стояла расплывчатая подпись какой-то Курочкиной.

Значит, правы были его строгие судьи из лит. Клуба? Вот и никому не ведомая Курочкина была того же мнения. На поэтическом поприще можно было поставить большой жирный крест!

***

Как-то зашел Николя к своему приятелю-однокласснику, Севке Пуришкевичу, в шахматный клуб.

– Наслышан, наслышан! – встретил его у порога, расплываясь в приветливой улыбке, Севка. – Говорят, уже вторая книжка вышла! Наверное, я скоро начну писать мемуары: «Мои воспоминания о Николае Хрусталеве!»

В школе они сидели за одной партой, и частенько играли тайком от учителя в шахматы на тетрадном листке, расчерченном под шахматную доску. Фигурками им служили крохотные обрывки бумажек с обозначениями:  Ф – значит, ферзь; Л – ладья; Кр – король, и т.д.

Севка выигрывал чаще. Он уже в девятом классе был мастером спорта по шахматам, выступал во всевозможных турнирах, играл даже вслепую. После школы его пристроили в Сельскохозяйственный институт. А оттуда, почти без задержек, пересадили, по системе ЗиС[1], уже прямиком в кресло директора шахматного клуба. Естественно, он был и членом КПСС.

– Ну, заходи, рассказывай, что там слышно у вас на Парнасе,– радостно улыбался Севка.

Он был неисправимый трепач и оболтус, каких свет не видывал. В школе учился на одни трояки. Обычно Николя по пути в «храм знаний» заходил к нему домой. А Севка, как всегда, бывал еще не готов и опаздывал. То он не мог отыскать невесть куда запропастившуюся ручку, то тетрадь. И тогда Николя, сжав локоть Севке, тихонько говорил:

– А зачем тебе ручка?

Севка соображал на редкость быстро.

– А! – его глаза загорались. – Понял! Пошли.

Они выходили на улицу, и Севка доставал из кармана металлический рубль.

– Значит так,– говорил он. – Если орел – идем в Коминтерн. Орешка – в Украину. Ну, а уж если выпадет на ребро – тогда, делать нечего, пойдем в школу.

На ребро не выпадало никогда, и они шли в кино.

Николя пожал руку своему старинному школьному приятелю, подсел к его директорскому столу и они начали болтать о всякой всячине.

– А помнишь, как мы с тобой на Русс. Лите. играли под партой в шахматы,– вспоминал Севка,– и у тебя была совершенно безнадежная позиция. А тут к нашей парте подходит Анна Сергеевна. Ты взял фигурки и сдул. И говоришь мне: «Ничья!»

– Ничего подобного,– смеялся Николя. – Там был мой выигрыш. Тебе ж висел мат в три хода. Но я понимал, что нас могут застукать, и уничтожил улики.

– Ага! Кому-нибудь другому расскажи!

Пуришкевич смеялся, и его большие выпуклые глаза сияли добродушием и юмором.

– А помнишь…

Они проболтали еще минут десять, а потом Севка сказал:

– Кстати, недавно я встретил Кронштейна. Если посидишь еще немного, то сможешь увидеть его. Он должен зайти ко мне с минуты на минуту.

Встречаться с Кронштейном у Николя особой охоты не было. Но, с другой стороны, было любопытно взглянуть на него через столько лет. 

– Ну, и как он? – спросил Николя. – Уже дотрактовался до доктора наук?

– Не-а. Фокус не удалси! Его ж институт, в результате всех этих горбачевских ускорений, прикрыли. И его докторская накрылась медным тазом. Ну, и куда деваться бедному интеллигенту? Идти на рынок колбасой торговать? Так, как ты думаешь, что он выдумал?

– Что?

– Так он выкинул свой партбилет в сортир и двинулся в массажисты! И, кстати сказать, теперь, неплохо заколачивает! Ты знаешь, какие у него таксы? Атас! К нему ж идут одни нувориши. А они почти все неучи и бывшие босяки. И теперь знаешь, как им щекочет самолюбие, что чувак с университетским образованием их шлепает по голой заднице?

– А как на личном фронте?

– Три раза расходился.  Сейчас женился в четвертый. Не то, что мы с тобой, бедолаги. Как вляпались один раз – так и тянем эту лямку уже по 20 лет.

– Ну, и как у него теперь? Порядок?

– Не-а. Снова мимо. Говорит, такая стервоза попалась – еще хуже первых трех.

***

– А, Николякис! – воскликнул Штейн, вваливаясь в кабинет. – И тут? Пук-пук!

 «Николякис папасракис, пальцем в носе ковырякис!» – эту дразнилку Эдик выдумал еще в шестом классе. Позже он несколько видоизменил текст, и стал говорить ковырякис не в носе, а в ином, более смешном и интересном, с его точки зрения, месте.

– Привет,– сказал Николя, подымаясь со стула.

Он пожал пошляку Кронштейну мягкую влажную ладонь.

Эдик и в школьные годы не был красавцем – низкорослый, узкоплечий, с рыхлым лицом и нагловатыми, на выкате, глазами. Чтобы придать себе мужественный вид, он носил рыжий ежик, который ему совершенно не шел. Теперь же его лицо одрябло, на месте ежика блестела лысина. Он весь как-то заматерел, и выглядел, словно запойный сторож с какой-то котельной, а не человек, трактующий вопросы.

– Ну что,– спросил Эдик с присущей ему наглостью. – Я слыхал, ты там пописываешь вирши?

– Пописываю,– согласился Николя.

– И что имеешь?

– В смысле?

– В смысле бабла?

Голос у него стал еще омерзительней, чем прежде. Слова дребезжали где-то в носу, как будто там жужжали мухи.

– В смысле бабла ничего не имею.

– Так нахрена ж ты тогда пишешь?

И Эдик сдвинул плечами с таким видом, который ясно давал понять, что Николя – неисправимый чудак. Покоробленный его беспардонностью, Хрусталев спросил:

– А ты, как я слыхал, освоил ремесло массажиста?

Кронштейн резко повернулся к Севке:

– Это ты ему напердел?

Все это было очень неприятно Хрусталеву.

– Ну, ладно, мне пора,– сказал он, направляясь к двери.

Пуришкевич приветливо помахал ему вслед:

– Заскакивай, Коленька!

***

Встреча с Кронштейном оставила неприятный осадок на душе у Николя. И разбудила еще одно давно забытое воспоминание.

Как-то он купил в школьном буфете бутерброд с колбасой и только хотел откусить от булки, как к нему подошел Штейн.

– Жрать охота! Николякис, угости хавчиком!

Хрусталеву и самому хотелось есть. И все-таки он протянул Кроншейну свой бутерброд. Эдик откусил от булки, пожевал, перекривился и выплюнул в урну откусанное.

– Ну и гадость! – сказал Эдик, бросая в урну и булку.

Николя стало очень обидно. Он был голоден, сам не съел, отдал ему – а он…

– Что ж ты делаешь, сволочь? – спросил видевший все это Толик Васильев.

– А шо такое? – сдвинул плечами Штейн. – Не пердите, чуваки!

***

Хресталев шел по улице и все думал о Штейне.

Он так и не создал крепкой семьи. И это так и должно было быть. Иного представить себе было просто невозможно.

Он не стал всеми уважаемым профессором. И это тоже было закономерно, даже если бы и не случилось горбачевской катастрофы. В старости – если Эдик только доживет до нее – он будет одиноким, очень вредным и больным человеком.

Никто не помянет его после смерти добрым словом.

Все это совсем не радовало Николя, но с этим ничего нельзя было поделать. Будущее Штейна было написано на его лбу еще в школьные годы.