Виктор Улин

ЕВДОКИЯ

1

- Ну и какова оказалась воля бессмертных? – выжидательно-полунасмешливо спросил директор цирка Залевский, раскуривая очередную сигарету «Ту-134».

- Извиняйте, Станислав Леопольдович…- пробормотал замдиректора Сидоров.

- Да не извиняйся, Николай Порфирьевич, а говори, как есть, - помахал Залевский, разгоняя дым. – Ты же все-таки не ЦК КПСС. И не можешь отвечать за все творящееся под солнцем.

- В общем так, - вздохнул Сидоров. – Цирковой отдел министерства утвердил мою кандидатуру…

- Чего и следовало ожидать…

- Потому как я член партии. А вы, Станислав Леопольдович – нет. Хоть и народный артист СССР. Но с тиграми-то легче управляться, чем с этими деятелями из ЦК.

Залевский молчал.

- Сами же знаете… Идеологический момент. Гастроли в США – не барану чихнуть. И…

- Полно на канате плясать, Николай Порфирьевич, - с досадой перебил Залевский. – Что я – не понимаю? Если бы сейчас был не семьдесят третий, а, к примеру пятьдесят третий, год… И на меня бы невзначай обратили внимание. И вспомнили мое польско-шляхетское происхождение. И…

Замдиректора вздохнул. Директор глубоко затянулся, выпустил синее облако. Сидоров помахал перед носом ладонью: не куря сам, он не выносил табачного дыма. Но был вынужден мириться с директором цирка зверей, который не расставался с сигаретой круглые сутки. Поскольку Залевский, при всем его польско-шляхетском происхождении, оставался звездой первой величины.

- Хорошо, что понимаете, Станислав Леопольдович. Политическое мероприятие. Можно сказать, международное событие…

- И как бы я без тебя, политически безупречного, на свете жил?.. Ладно, к делу давай. Кого из зверей возьмешь?

- Самых лучших, - ответил зам. ­ Обезьян, собак, ослика, тигров…

- Тигров не стоит.

- Почему?

- Ты знаешь в мире хоть один известный цирк без тигров? Мы своими кошками никого не удивим. А они нас на мясе разорят.

- В Америке, говорят, мясо дешевое.

- «В Америке»… - передразнил Залевский, прикуривая следующую сигарету. – Туда еще доплыть надо.

- Ну ладно, вам виднее.

Именно, - жестко сказал директор. – Мне виднее. Итак, тигры остаются. Берешь свиней…

Ну, нет, - вдруг встал на дыбы Сидоров. - Свиней не возьму. Образ Союза Советских Социалистических Республик не должен ассоциироваться со свиньями. Даже в малом. Это будет идеологический промах.

Ладно, великий идеолог всех времен и народов… Будь по-твоему, -

неожиданно легко согласился Залевский. – Дальше.

-  Морских котиков боюсь. Как дорогу перенесут, да и в Америке, говорят, жарко. Верблюд другое дело – ему хоть в Африку, хоть в Антарктиду… Гришу?

- Конечно. И прочих тоже. Медведь для них – символ России. Что ни говори. И в отличие от свиньи, как ты изволил выразиться, медведь ни с чем дурным ни у кого не ассоциируется. Так пусть посмотрят, что наши и на мотоциклах ездят.

- Ну, значит все.

- Нет, не все. Еще слонов.

- Слонов? Не тяжеловато ли нам будет со слонами плыть?

- Нет. Слоны – это наш главный, как бы ты сказал, идеологический козырь. Кто бы подумал, что в Советском Союзе на арене работают настоящие слоны?!

- Советские слоны – самые слоновые слоны в мире? – прищурившись, усмехнулся Сидоров

- Ага. И еще – чешские слоны – лучшие друзья советских слонов. – завершил директор известный анекдот.

- И Дэйзи тоже?

- Конечно. Она наша прима.

- Ну, хорошо…

Замдиректора делал пометки в своем блокноте. Потом раскрыл папку и вытащил отпечатанный на машинке лист:

- Вот состав делегации. Полностью утвержденный.

- Агм…- пробормотал Залевский, нацепив на нос очки и придвинув текст к себе.

Сидоров молчал, ожидая, пока начальник прочитает.

- Ну, все верно, - сказал директор. – Только… Данилыч где?

- Данилыч? – пожал плечами Сидоров. – Так я его не включил. На хрена мне этот лишенец еще и в Америке!

- А я бы взял.

- Ну как я его возьму? – всплеснул руками замдиректора. – Кто он, этот ваш Данилыч? Был бы хоть слоновожатым! А так – на черта мне в Америке свой столяр? Можно подумать – за океаном столяров в цирке не найдется. Мне бухгалтерия смету зарубит.

- Ну, смотри…– директор остро взглянул из-под очков. – А если с Дэйзи проблема возникнет?

- Все эти проблемы – миф, рожденный друзьями вашего возлюбленного Данилыча. Которому, между прочим, не сегодня-завтра все равно на пенсию. Слон, конечно – разумное животное. Но не до такой степени, чтобы зависеть от конкретного человека.

- А я бы все-таки его взял, - повторил Залевский. – От греха подальше.

- А я не возьму! – с неожиданной жесткостью возразил Сидоров. – В конце концов  я – руководитель делегации. И отвечаю за все что там может случиться. Гастроли советского цирка в Америке – это не меньше, чем «Союз-Аполлон»! И Данилыч мне за океаном ни к чему. С нашей Дэйзи хватит и верблюда.

- у, смотри… - вздохнул Залевский. – Ты политрук, тебе видней.

Он подумал, что Сидоров прав.

Тигры – ничто в сравнении с партийными деятелями.

2

Слониха Дэйзи была примой цирка зверей Станислава Залевского.И одновременно его головной болью.

Она появилась тут уже во взрослом возрасте лет десять назад. По каким-то сложным обменам между цирками стран содружества приехала из Чехословакии. Вместе со своим слоновожатым, серьезным маленьким чехом Ешеком, который воспитывал ее с младенчества.

Иностранное имя ей дали на родине. В переводе на русский слониху звали «Ромашка». Точнее, «Маргаритка», поскольку ромашек в англоязычных странах не росло и соответствующего слова не существовало.

Дэйзи умела многое, незнакомое здешним слонам.

Помимо обычных слоновьих упражнений на тумбах, она вальсировала, делала ласточку и уверенно стояла на одной передней ноге.

Кроме того, терпеливые чехи научили Дэйзи играть роль примерной ученицы в зверином классе. Который состоял из вынесенных на арену парт, где сидели и лежали собаки, котики, обезьяны, свиньи и даже ослики.

А Дэйзи стояла у доски – в белом передничке и подобии коричневого школьного платьица, с бантами на ушах - и огромным мелком рисовала палочки, словно отвечая урок арифметики.

И делала это просто виртуозно.

Непринужденно и в то же время с той долей исконно слоновьей неуклюжести, которая заставляла все ряды буквально лежать от смеха.

Довольно быстро сложилось так, что Дэйзи в любом представлении служила и гвоздем и основой программы: слоны открывали представление, слонами же оно завершалось.

А обучить зверье, игравшее пассивных учеников, нужному лаю и переворачиванию страниц, осталось простым делом техники.

И еще, слониха приносила цирку дополнительный доход. Дэйзи страшно любила гулять вокруг цирка; вероятно, этому ее научили в Чехословакии. Ведомая забавным Ешеком, она шествовала медленно, останавливаясь у тележек с газированной водой. Рядом шагал цирковой фотограф, усердно щелкавший всех желающих – не только детей, но и взрослых.

Эта идиллия продолжалась до 1968 года.

Пока в Чехословакии не начались события – о сути которых в Москве предпочитали говорить шепотом, ощущая явную опасность перемен.

Хотя все знали, что русские танки наполняют дизельным чадом тесные пражские улицы, и их броне нипочем летящие из окон цветочные горшки.

Казалось, эти перемены никак не могут коснуться мирного и аполитичного цирка зверей, спрятавшегося в центре Москвы, черт знает за сколько километров от мятежной Праги.

Но вышло иначе. Выяснилось, что какие-то ближайшие родственники маленького кривоного Ешека замешаны в делах «антисоветского заговора». И объявленный «персоной нон грата», чех-слоновожатый был выдворен за пределы СССР.

Залевский пытался сопротивляться.

Написал везде, куда смог, что слон – непростое животное. Не собака и не лошадь, а особое существо с тонко организованной психикой. Что даже в родной Индии, в естественной природной обстановке каждым слоном до самой его смерти управляет один и тот же человек. Проходя вместе с животным периоды жизни; становясь из мальчишки подростком, юношей, зрелым мужчиной и наконец, стариком. Но составляя неразлучную пару. Лишить слона его вожатого означает нанести страшный стресс. После которого животное может долго не оправиться. И даже оказаться вообще непригодным к дальнейшей цирковой работе.

Все прошло втуне. Ешек исчез, словно его не существовало.  И Дэйзи осталась одна.

Ее, конечно, не бросили. Передали слоновожатому Фесунько. Этот невероятно опытный человек несколько лет числился в цирке, не имея реальной работы. Его прежний слон Атлет по причине старости был отправлен на доживание в зоопарк. Но Залевский правдами и неправдами сохранял лишнюю ставку вожатого, зная ценность Фесунько.

Наконец его час пришел.

Однако Дэйзи не собиралась забывать Ешека. Нового слоновожатого она просто не замечала.

Слониха тосковала по исчезнувшему чеху, как это делал бы разумный человек. И странно было видеть такое со стороны животного.

Даже Залевский, хорошо знавший повадки цирковых зверей – от крыс до бегемотов – оказался в тупике и не знал, что предпринять.

Потому что реальность превзошла худшие ожидания.

Слониха Дэйзи не просто перестала работать.

Она объявила голодовку. И всем видом показывала, что сама жизнь сделалась ей безразличной.

День-деньской она тупо стояла в своем отсеке. Ей меняли кипы любимых березовых веников. Дэйзи их не замечала.

Фесунько выводил слониху на прогулку. Повторяя маршрут, привычный с Ешеком. Дэйзи шла, как сомнамбула, ритмично покачивая хоботом.

Абсолютно отстраненная от мира и равнодушная к его проявлениям.

Через некоторое время слоновожатый сказал директору, что слониха теряет в весе: ведь она уже много дней ничего не ела. И почти не пила.

Залевский не знал, что делать.

Бухгалтерия настойчиво предлагала избавиться от нерентабельной слонихи.

Директор сопротивлялся. С одной стороны, ему было жаль отправлять такую артистку в зоопарк, где остаток жизни ей придется махать хоботом, ловя бросаемые конфетки.

А с другой…

Он знал, что если Дэйзи ничего не ест в привычном цирке – значит, та же картина повторится и в зоопарке. И там она просто тихо угаснет, окруженная чужими равнодушными служителями.

Спасение пришло внезапно.

И с совершенно неожиданной стороны.

Неделю принципиально не притрагиваясь к веникам, Дэйзи здорово оголодала. И подчинясь зову организма, стала грызть деревянную загородку. Как какая-нибудь лошадь.

Ей не мешали. Надеясь, что хоть эта работа выведет ее из ступора.

Но когда деревянная балка уже грозила вот-вот переломиться и рухнуть, позвали циркового столяра Александра Даниловича.

Который работал тут давным-давно - с послевоенной поры. Добродушный, абсолютно лысый, и с густой окладистой бородой.

Неся на плече новую балку, столяр явился в слоновник.

- Ты тут поосторожней,– предупредил замдиректора. –  Она ведь теперь малохольная. Затоптать ненароком может.

- то ты брось, - отмахнулся столяр. – Животное - не человек. И ничего плохого не сделает, если я сам ее первым не обижу.

Фесунько открыл калитку.

Столяр спокойно вошел в загон и принялся выламывать остатки изгрызенной балки.

Дэйзи внимательно смотрела за его действиями.

Потом вдруг тихонько протрубила.

То ли от нового человека, то ли просто от снедающей ее вселенской тоски.

Данилыч повернулся и ласково погладил ее морщинистый хобот.

Эх ты, Евдокия, - так переиначил он на русский лад ее иностранное имя. – Голова твоя – два уха… Такая большая – и такая глупая. Что же ты вытворяешь? Стоишь тут и не ешь ни хрена. Так ведь и окочуриться недолго.

Дэйзи моргнула маленькими глазками.

А потом вдруг подняла хобот и принялась с любопытством перебирать густую данилычеву бороду.

Фесунько замер: за последнее время это было первым случаем, когда безучастная слониха чем-то заинтересовалась.

Поиграв бородой, Дэйзи подхватила с полу березовый веник и как ни в чем ни бывало, захрустела ветками. Маленький рот ее, казалось, изогнулся в подобии улыбки.

Кто-то сбегал за директором.

Залевский на цыпочках подошел к загону. Он боялся признаваться даже себе во внезапной радости. Но перелом был налицо.

И с этого дня дело прошло на поправку.

Дэйзи начала есть.

Правда, Данилыч навещал ее каждый день. Гладил хобот, похлопывал по ушам. И приносил в кармане морковки. Слониха грызла их так, будто в жизни не ела ничего более вкусного.

Через некоторое время она снова начала работать.

Правда, на манеже Дэйзи обязательно требовалось видеть Данилыча, сидящего напротив выхода в первом ряду.

Зато к привычным номерам прибавился еще один.

Слониха стала изображать парикмахера.

Ее выпускали, одетую в зеленый передник, из кармашка которого торчали огромные ножницы и расческа. На арене стояло кресло и зеркало. Как в настоящей парикмахерской.

Данилыч со своей бородой красовался на привычном месте.

Дэйзи окидывала взором ряды и, увидев друга, призывно трубила.

Столяр покорно перебирался через барьер и садился в кресло.

Дэйзи неуклюже накидывала белый пудермантель, хватала расческу и принималась трепать его бороду. Время от времени опуская хобот в ведро и окатывая Данилыча с головы до ног водой. Вместо пульверизатора.

Номер был исключительным и шел просто на ура.

Так все в цирке вернулось на свое место.

Дэйзи работала, еще лучше, нежели прежде.

Однако мудрый Залевский чувствовал, что все не так просто.

Работая с разными животными, он знал их отличительные особенности.

И если хищники при всей кажущейся опасности были абсолютно предсказуемы, то лишь один бог ведал, что творится в голове у добродушного с виду слона.

Хотя внешне все шло нормально, реально установилось странное равновесие.

Фесунько продолжал числиться слоновожатым. Однако главенство это оказалось номинальным. Дэйзи ему подчинялась, но с таким безразличием, что любому было ясно: все идет не от души. И в любой момент слониха перестанет слушаться.

Он не исполнял необходимой роли звена между слонихой и людьми. Настоящего контакта между слоном и вожатым – на котором держится работа животного в мире человека – не возникало.

Для Дэйзи на всем белом свете существовали лишь два близких и небезразличных живых существа.

Столяр Данилыч. И одногорбый верблюд Адольф.

Верблюда слониха полюбила еще при Ешеке. И иногда упрямилась даже при прогулках вокруг цирках, настоятельно требуя, чтобы рядом с ней молча вышагивал Адольф.

Сейчас ей весь мир затмил Данилыч.

Залевский наблюдал отношения животного и человека. И с удивлением понимал, что Дэйзи прониклась к Данилычу куда более сильным чувством, чем даже к своему прежнему вожатому Ешеку. К маленькому кривоногому чеху она относилась дружелюбно, но не более того. А бородатого столяра любила. Возможно ли такое слово для описания отношения неразумного животного к человеку? Вероятно, следовало сказать как-то иначе. Но глядя на невероятную нежность, которую проявляла огромная слониха, становилось ясным, что этому слоновьему чувству не хватает лишь человеческих слов о любви…

Но не забыла слониха и своего друга из прежней жизни. Только если контакт с человеком требовал слов и осязания, то Адольфа ей оказывалось достаточным просто иметь в поле зрения.

Если Данилыч, отбывая свою новую службу, уже сидел в первом ряду цирка, то перед выходом на очередной номер Дэйзи настаивала, чтоб рядом был еще и верблюд. Она ничего не говорила. Просто отказывалась идти, если не видела, что перед ней ведут Адольфа.

Больше от него ничего не  требовалось; верблюд даже не появлялся на манеже. Он стоял, удерживаемый погонщиком у края занавески. Так, чтобы Дэйзи, в любой момент, бросив взгляд, могла увидеть своего горбатого друга и убедиться, что он никуда не делся.

И она блаженствовала на арене. Взглянув в одну сторону, видела улыбающегося Данилыча. Повернувшись в другую, замечала фигуру верблюда.

Адольф был очень смирным и терпеливым, и молча дежурил за занавесом весь номер Дэйзи. Вероятно, потому что за собой никаких талантов не знал.

Верблюд был обычным цирковым животным. Умел лишь кланяться, падать на колени, вставать и снова падать, и так далее.  Однако, по настоянию дрессировщицы Надежды, его ввели в номер, где Дэйзи играла ученицу.

Там верблюду вообще ничего не приходилось делать.

Только стоять поодаль у доски, презрительно выпятив нижнюю губу, и глядеть на все окружающее с видом внутреннего превосходства. Как умеют делать только верблюды.

Он исполнял роль случайно пришедшего на урок директора. А Надежда утверждала, что с верблюдом Дэйзи работает номер еще лучше.   

Присутствие же Данилыча сделалось просто обязательным.

И все бы было хорошо, не будь цирковой столяр алкоголиком.

Точнее, тихим русским пьяницей. Не запойным, однако перманентным.

Никто в цирке не мог вспомнить момента, когда бы от Данилыча не припахивало спиртным. Причем как истинно пьющий человек, столяр не пил ни водки, ни коньяка. Для поддержания нужного процента алкоголя в крови ему достаточно было простого вина, желательно красного. И в этом совершенно неожиданно он получил помощь от слонихи.

В те годы цирк постоянно гастролировал по Союзу. Причем в любое время года.

Зверей перевозили из города в город цирковыми автопоездами. Дэйзи вместе с другими сородичами везли в специальных «слоновозках» - укрепленных изотермических фургонах.

Единственную опасность для этих лишенных шерсти животных представлял перепад температур в момент перехода из слоновозки в цирк. Который занимал около минуты – и в случае зимы или просто сильного ветра грозил страшной простудой.

Чтобы животные не простудились, использовался метод, вероятно, подтвержденной практикой бродячих цирков многих столетий. Перед выходом из теплой слоновозки каждому из слонов давали выпить по ведру красного вина. Самого дешевого, закупавшегося в розлив огромными бочками. Однако создававшего необходимый градус сопротивляемости холоду и не дававший простудиться.

Довольные, слегка пьяненькие слоны легко переступали по сходням и скрывались в недрах теплых загонов прежде, чем их успевало прохватить.

Фесунько прекрасно понимал свое место. Без Данилыча, которого исправно возили по гастролям, Дэйзи перестала бы выступать. И не имея иной возможности отблагодарить коллегу, вожатый снабжал его «слоновьим» вином. Ведь литр или даже два, отлитые из каждого ведра мало значили.

И таким образом возникло единение человека – пусть даже такого негодного пьяницы, как столяр Данилыч – с загадочным животным.

Постепенно получилось так, что и сам Данилыч, одинокий несемейный мужик, привязался к Дэйзи настолько, что проводил с нею все свое время.

И частенько оставался ночевать в слоновнике, когда вечером оказывался чересчур пьян для возвращения домой.

Любому умному и знающему животных человеку было ясно, что связь Данилыча и Дэйзи неразрывна.

Что лишенная этого человека, строптивая слониха не станет работать.

Однако американская поездка подвергалась чересчур строгому отбору.

И судя по всему, замдиректора Сидоров лукавил перед Залевским: все имена отъезжающих были указаны ему свыше.

Если за океан не пускали Данилыча, то не имело смысл везти и Дэйзи.

Но не везти ее означало полный абсурд.

Поскольку остальные слоны исполняли роль огромных статистов на фоне непревзойденной звезды.

А американские коллеги ухватились именно за факт демонстрации советских слонов. Непонятно почему, но именно слоны из СССР казались главным чудом.

Оставалось лишь надеяться, что после встряски океанского перехода Дэйзи забудет Данилыча. Удовлетворится обществом верблюда Адольфом и будет работать как прежде.

Но, откровенно говоря, сам Сидоров верил в это с трудом.

3

В дороге замдиректора на некоторое время забыл о слоновой проблеме: собак рвало от морской болезни, и он сбился с ног.

По приезде в цирк города Филадельфия и обосновываясь там, Сидоров тоже был сильно захвачен хозяйственными вопросами.

Однако на первом же представлении прояснились предвестники грозы.

На манеж Дэйзи вышла, неохотно подчиняясь Фесунько.

Но даже в общем слоновьем приветствии участвовать не стала.

Когда ее собратья встали на тумбы и принялись хлопать ушами, поднимать ноги и совершать прочие действия, демонстрирующие дрессированность, Дэйзи повела себя точно, как слон в посудной лавке. Развернулась, поддала тумбу так, что прокатившись через всю арену, та ударилась о противоположный барьер - и медленно удалилась.

Невозмутимо помахивая хвостом-метелкой.

Зрителями это было воспринято как специально организованная клоунада.

Однако у Сидорова заболело сердце. Как ни пытался он убедить сам себя, что все лишь временные трудности акклиматизации.

В репризе, изображающей школьный класс, Дэйзи тоже не сработала. Тупо стояла у доски, и, несмотря на всяческие намеки Надежды, даже не взяла мелок.

Мохнатые и когтистые ученики послушно листали книги, временами тявкали и зевали. Верблюд стоял в стороне, как памятник самому себе, и высокомерно, хоть и снизу вверх, оглядывал ряды жующих жвачку зрителей.

Но и этот номер тоже сошел за пародию.

Настоящий провал случился в парикмахерской.

Чувствуя нарастающее отчаяние, Сидоров посоветовался с Надеждой и, поговорив с антрепренером, толстым веснушчатым американцем, уговорил одного из униформистов нацепить окладистую бороду и занять место в первом ряду.

Тут произошло непоправимое.

Надежда, повторенная невидимым переводчиком, привычно, как в СССР, крикнула:

- Кто хочет подровнять волосы?!

Подсадной американец с фальшивой бородой перемахнул через барьер. Прошел и по-хозяйски уселся в кресло.

Невозмутимая Дэйзи подошла сзади, схватила самозванца поперек туловища и под вздох ужаса, пробежавший до самого купола, швырнула прочь…

Больше слониху на манеж не выпускали.

Держали в загоне, ожидая, когда она облагоразумится.

Дэйзи же стояла спокойно, неторопливо пережевывая привезенные из России веники. Она не собиралась голодать.

Она просто бастовала.

Словно чувствуя, что на нее устремлены все взгляды.

Что как назло, даже афишу американцы снабдили лаконичной надписью – «Elephants from the USSR!!!».

И отсутствие слонов перечеркивало саму идею гастролей.

Вокруг Дэйзи бегали все, кто был свободен от выступлений и возни со своими зверями.

Наконец догадались привести верблюда.

Адольф стоял рядом со слонихой, невозмутимый и высокомерный, как всегда.

Дэйзи поглядывала на него своими маленькими глазками в обрамлении редких черных ресниц. И обмахивалась ушами на американской жаре. Иногда тихонько трубила, порой касалась верблюда кончиком хобота. Адольф пожевывал что-то несуществующее, водя из стороны в сторону раздвоенными губами. И не произносил ни слова.

Животные понимали друг друга, это было очевидным.

Они словно переговаривались, решив держать оборону.

И, несмотря на общество друга, Дэйзи покладистей не стала. Наоборот, она уже не позволяла Фесунько даже просто вывести себя из загона.

А временами вдруг задирала хобот и трубила. Коротко и отчаянно.

Так, что в соседних загонах начинали волноваться слоны.

И тявкали встревоженные собаки.

И ученый осел, перепутав часовые пояса, разражался среди ночи долгим скрипучим криком.

Над цирком зверей в чужой стране нависло нечто гнетущее.

Лишь неутомимый Гриша без устали нарезал круги на своем маленьком вонючем мотоцикле, отрабатывая за всех.

Медведя не волновала реакция зрителей; он исполнял номер даже не за сахар.

Остальные тоже умели ездить, но Гриша по праву считался асом. Те просто работали.  А он  катался ради собственного удовольствия.

Больше всего на свете он любил лететь в клубах синего касторового дыма - с выпученными от усердия глазами, все равно куда и зачем.

Грише следовало родиться человеком; он сделался бы одним из великих мотогонщиков ХХ столетия.

Дай волю – он и сейчас помчался бы через всю Америку. До самой Канадской границы, потом в обратную сторону – до Мексиканской, потом еще куда-нибудь. Но, увы, Гришу не выпускали дальше манежа.

Где он был готов летать по кругу целый день.

Но американцы жаждали слонов.

Которых не было.

Назревал международный скандал.

4

- И что вы намерены делать?

Невысокий человек в хорошо пошитом сером костюме, белой рубашке

и при галстуке, вошел в номер Сидорова и прикрыл за собой дверь.

Замдиректора – такой же алкоголик, как и отстраненный Данилыч,

только тайный и испытывающий на этой почве жгучую зависть к свободе последнего -  собирался налить себе виски.

Услышав щелчок открываемого замка, он сунул бутылку под столик. Потом передумал, демонстративно наполнил стакан и, не разводя содовой, влил в себя. Мгновенно покрывшись испариной от спиртного, совершенно невыносимого на здешней жаре.

- Употребляете, -  недобро констатировал гость.

Человек этот, присоединившись к делегации перед отправкой автопоездом в Ленинград – где ждал океанский пароход - и с усмешкой назвавшийся Иваном Ивановичем, был приставлен органами госбезопасности. Он даже не слишком скрывал этого, нося в жару привычный для советских гэбистов костюм. И постоянно пытаясь придавить каждого своим темным взглядом. Наверняка в Союзе он имел погоны майора. А то и полковника.

- Употребляю, - злорадно кивнул Сидоров и налил второй. – Желаете?

- Нет. В отличие от вас, на работе не пью.

В голосе звучали металлические нотки, и Сидоров ощутил на себе тяжелый взгляд.  Но замдиректора, коммунист и почти идеологический работник, не будучи дрессировщиком, не боялся тигров. Поэтому устоять перед кэгэбэшным недомерком ему не составило  никакого труда.

Сидоров выпил еще. Ему стало совсем жарко, зато в голове прояснилось. 

- Так что вы намерены делать? – тихо повторил «Иван Иванович».

- То, что могу, – ответил замдиректора. – То есть ни-че-го. Надо было в Союзе нас послушать. И не меня посылать, а Залевского. Он специалист и что-нибудь бы придумал.

- Списки проверял и кандидатуру утверждал не я.

- А какая хрен разница? Все вы одним миром мазаны.

- Ну, вы… Я бы так не бросался словами.

- А что мне теперь? Дальше фронта не пошлют. Гастроли провалены. И

мне все равно уже…

- Вы со слонами прежде работали? – неожиданно жестко перебил

гэбист.

- Не больше и не меньше, чем прочие работники цирка…

- А этот ваш Фесунько?

- Этот мой Фесунько, да будет вам известно, дражайший Иван

Иванович, - ответил Сидоров, с великим усилием подавив желание добавить пару матерных слов. – Лучший слоновожатый нашего театра зверей. И также прошу учесть, что в дрессуре слон – одно из самых трудных животных. Он только кажется добрым и покладистым. Но у него свой характер. Свой – понимаете? И на деле слон упрямей, чем десять ослов, вот так! Если слон не захочет что-то делать, или наоборот, решит поступать по-своему…

А я смотрел литературу, - возразил гэбист. – И знаю, что есть некоторые методы… Например, специальные крючья для ушей.

- Крючья?!

-Да. Или шило, которое вводят под кожу…

-Шило?! Слону?! под кожу?!!! – заревел Сидоров, хватая наполовину пустую бутылку виски. - Да я тебе сейчас самому, индюк ты в  галстуке…

«Иван Иванович» отпрянул, явно не ожидав такой реакции от миролюбивого замдиректора.

- Ну, полно, полно, - примирительно пробормотал он. – Это я так… Но есть же какие-то выходы…

Сидоров молчал.

Налил еще виски и выпил, сопя и захлебываясь.

- Поверьте мне, - нехотя ответил он. – Если слон встал – об него можно обломать десять кнутов, он все равно на сантиметр не сдвинется. Или… Или взбесится.

Сидоров посмотрел бутылку на свет.

- Взбесится… - с наслаждением повторил он. – А с нею вместе – и два других слона. А знаете ли вы, что такое взбесившийся слон?

Замдиректора мечтательно посмотрел на своего недруга.

- Три взбесившихся слона разнесут этот картонный цирк в щепки. Да-с, в щепки! Вот это будет действительно международный скандал.

«Иван Иванович» продолжал стоять, нависая над Сидоровым.

- Ах… - понятливо усмехнулся тот. – У вас, наверное, даже здесь под  полой личное оружие… Зря надеетесь. Ваш «Макаров» в самом деле, что слону дробина. Вы не успеете даже одну обойму выпустить, как слон вас три раза растопчет, и пять раз через себя перебросит куда-нибудь в гребаной матери. Так-то вот…

Гэбист наконец сел за низкий гостиничный столик. Махнув рукой, набулькал в чистый стакан виски и выпил так же, как Сидоров – залпом, не смакуя.

- А если серьезно, - сказал он неожиданно усталым и человеческим тоном. – Труба наши дела, уважаемый Николай Порфирьевич. Не ваши, а именно наши, поскольку я несу ту же ответственность за эти гастроли, что и вы. Только по другой линии. Но накажут нас одинаково. Менеджер местный мне уже прямо намекал… Гастроли под угрозой срыва. Билеты были раскуплены задолго до нашего приезда. А сейчас люди их сдают обратно. Цирк платит неустойку. Если мы что-нибудь не придумаем в ближайшее время, весь наш визит провалится со страшным скандалом. И в Союзе нас по головке не поглядят.

-  Это ясно, - вздохнул Сидоров. – Как два пальца об асфальт.

- Именно… И надо же было упереться этой вашей главной слонихе… Именно. Залевского следовало брать, а не…

- Теперь поздно охать. Надо действовать. Сколько времени сейчас в Союзе?

- А хрен его знает, - пожал плечами Сидоров, впервые оказавшийся в другом полушарии и абсолютно потерявший счет времени.

- У нас тут… Четыре часа дня. Значит, в Москве…

Гэбист достал из кармана блокнот, сверился с нужной страницей.

- …Около трех часов ночи. Удобно ли звонить Залевскому ?

- По делу цирка всегда удобно. Только на какие шиши я буду переговоры оплачивать? У меня валюты только вот на это, - замдиректора кивнул на почти пустую бутылку. - Хватает.

- Не беспокойтесь, - сказал «Иван Иванович», взяв с прикроватной тумбочки телефон на длинном шнуре и подав его Сидорову. – Наша организация все оплатит. Тем более, мы совершили ошибку.

5

- Что я тебе, чудаку на букву «М», перед отъездом говорил ?! – шепотом кричал в трубку Залевский. – Говорил тебе – не будет Дэйзи без Данилыча работать? Говорил?!

- Говорили, Станислав Леопольдыч, ваша правда. Признаю. Ошибался.

- «Признаю сворю ошибку, только Ленин перебил…» - шутовским тоном передразнил директор, хотя на душе у него уже вовсю скребли кошки. – Давно понять тебе пора было. Данилыч – не слоновожатый. Он просто человек божий. Не такой, как мы с тобой. Он животных понимает и они его. Душой, без всяких слов. Ясно тебе, наконец?

- Ясно, - уныло подтвердил невидимый Сидоров.- И - что теперь делать? Я не знаю. Не знаю.

- И я не знаю. Без Данилыча нам всем тут кранты придут.

- «Нам всем, нам всем»… Я тебе что – Эмиль Кио, рукой махнуть, чтобы Данилыч у тебя в Америке сей же секунд из воздуха родился?!

- Ну не секунду... Но гастроли еще больше двух недель. Можно что-нибудь придумать…

- Можно… если осторожно, - как один из своих тигров, рычал Залевский, внутренне понимая, что замдиректора не так и виноват, действовав под партийным нажимом. – Но я не волшебник.

- Да, но придумайте что-нибудь, ведь вы умный человек…

- Подумаю, - ответил директор, чувствуя, как растекается боль в области сердца.

И вот еще Иван Иваныч вам хочет…

А вот со своим сексотом сам разбирайся, пся крев! - рявкнул

Залевский и, бросив трубку, повторил еще раз. – Пся крев, холера ясна…

Запахнув полы ночного халата, он прошел на кухню. В темноте распахнул шкафчик, отыскал валокордин, накапал стопку, выпил, морщась от вони.

Подумав, запил глотком коньяка прямо из бутылки. Потом вышел на балкон и наконец, закурил.

Внизу тихо светилась огоньками ночная Москва. Умиротворенная и спокойная. Которой не было дела до проблем его цирка. До слонихи, объявившей забастовку. Причем не где-нибудь, а за десять тысяч верст, где на нее никто не мог повлиять.

Он осторожно прошел в спальню.

Среди ночи все равно ничего не подлежало исправлению.

Даже если предстояло что-то делать, то сначала требовалось отыскать самого Александра Данилыча.

Который, разлучившись со слонихой, сразу запил горькую и с тех пор ни разу не появлялся в цирке. Махнув на все.

А ведь перед этим держался, - вспомнил директор. – С самого шестьдесят восьмого года, как Ешека убрали, не запивал по-настоящему. Потому что ответственный человек и знал, что без него Дэйзи не может. А теперь…

- Матка боска…- пробормотал он, ложась в постель.

- Оставь свою матку боску в покое, она тебе не поможет, - раздался из темноты неожиданно ясный голос жены. – Ты в этой стране такой же поляк, как я немка. Я все слышала и все поняла. Промашку дали с Данилычем, сразу было ясно. Но разве этим остолопам в Кремле что докажешь… И что будем делать?

Она зажгла бра и села на кровати. Жена так и сказала – что будем делать, поскольку цирк был для нее такой же жизнью, как и для мужа.

- Не знаю, Ева…- беспомощно ответил Залевский. – Допустим, я завтра отыщу Данилыча. Допустим – во что не очень верится - удастся решить проблему с загранпаспортом. Но… До Америки пароходом четыре дня; и когда еще этот пароход уйдет…Так вся неделя ухнет. И мы ничего не успеем. То будет полный крах. Позор нам все. И конец нашему цирку.

- Подожди, Стась, не кипятись… Знаешь что… Ты должен позвонить Бурцевой.

- Бурцевой?.. Но как министр культуры может помочь мне с доставкой Данилыча в Америку?

- Не забывай, она не просто министр культуры. Но еще и член Политбюро. А это значит, у нее очень большие возможности.

- Член Политбюро партии большевиков… Ну и что? Я же не коммунист. И вообще бывший поляк.

- Не говори так. Она была на нашем представлении и ей очень понравилось.

- Ну и что? Мало ли их всяких к нам в цирк таскалось…

- Нет. Я помню, как она спрашивала о наших животных. К тому же на ней был великолепно пошитый темно-синий костюм…

- Ева, ты рехнулась вместе со мной. Матка боска Ченстоховска… Ну  какое отношение имеет ее темно-синий костюм к нашему Данилычу?

- Ты ничего не понимаешь в женщинах. Если дама такого уровня одевается с таким вкусом и скромностью, значит она либо сама невероятно умна, либо у нее умные помощники. К которым она прислушивается, что тоже говорит о ее  уме. Прими снотворное и поспи еще часа три. А с раннего утра звони в Кремль и добивайся экстренного приема. Я уверена, Бурцева тебе поможет. Потому что больше нам не к кому обращаться. Только бы она оказалась на месте.

- Да… Только бы… - опустошенно вздохнул Залевский.

6

Министр культуры Союза Советских Социалистических республик, член Политбюро Центрального комитета Коммунистической партии Советского союза, причисленная к сонму небожителей государственная дама Екатерина Алексеевна Бурцева в растерянности сидела за огромным столом перед рядом телефонов.

От нее только что вышел расстроенный директор известнейшего в стране цирка зверей Станислав Залевский. У которого на американских гастролях забастовала слониха, разлученная с привычным ей человеком.

Чисто по-женски Бурцева понимала неизвестную ей Дэйзи. Равно как всю парадоксальность ситуации. И сочувствовала потерянному Залевскому. Храня министерскую уверенность, она спокойным голосом приказала немедленно разыскать запившего столяра, умыть, привести в божеский вид, доставить в цирк и держать до дальнейших распоряжений.

Но оставшись одна, беспомощно прижала пальцы к вискам, пытаясь сообразить, каким образом решить неразрешимую проблему.

Как быстро доставить столяра в несуществующе далекую Америку…

Где ни разу не была даже она сама.

Несмотря на медленно улучшающиеся отношения между Генсеком Брежневым и президентом Никсоном. Которые означали постепенное сближение двух недавно враждовавших стран.

Определенно ей ничего не приходило в голову.

И она сняла трубку с самого надежного, зеленого телефона. На котором не имелось наборного диска.

Спустя десять секунд вошел первый помощник.

- Сергей Аркадьевич, - сказала она. – У нас проблема по цирковому отделу. Вы, конечно, знаете о гастролях цирка Залевского в Америке.

- Конечно. Западная пресса заранее назвала их сенсационными.

- Так вот. Там катастрофическая ситуация. Забастовала слониха. Одна из солисток, без которой все рушится.

- Помощник понимающе молчал, не задавая вопросов.

Это произошло из-за того, что при согласовании списка отъезжающих забыли включить, – министр намеренно не упомянула истинных причин, касавшихся иного ведомства. – Человека, который всю жизнь ухаживал за этим животным. Без него слониха отказалась работать. Говорят, слоны очень упрямые и с ними ничего нельзя поделать. Остается только срочно доставить этого человека в Штаты. Иначе гастроли можно считать сорванными. Сами понимаете, чем это нам отольется…

- Да, - помощник открыл свой блокнот.

- Цирк на гастроли отправлялся пароходом. Это слишком долго, а в Америке уже зреет скандал. Что у нас с самолетами туда?

- Увы, ничего, Екатерина Алексеевна, - ответил помощник.

- В каком смысле – ничего?

- В самом прямом. У «Аэрофлота» нет регулярных линий в США. Ни в Нью-Йорк, ни куда-нибудь еще. И, насколько мне известно, ни одна американская компания не летает в Шереметьево.

- А куда-нибудь поближе? Может, в Канаду?

- Думаю, тоже нет. Мне кажется, ближайший пункт с регулярными рейсами – это Куба.

- Куба… - Бурцева вздохнула. – Но отношения между ней и США…

- Да. Еще хуже, чем между Америкой и нами. Но я думаю… В свете нынешних позитивных подвижек доставку нашего человека с Кубы можно решить исключительным порядком на уровне…

И он кивнул головой в сторону бровастого портрета, висевшего над головой Бурцевой.

- Вы думаете, Сергей Аркадьевич?

- Не сомневаюсь, Екатерина Алексеевна. Это сможет решить Леонид Ильич. И только он.

- И американцы на это пойдут?

- Думаю, что да. Это ведь не будет им ничего стоить. Они по сути страшно сентиментальны и очень любят животных. Причем любых. А это так трогательно: к затосковавшему слону из Союза срочно переправляют человека… Должно сработать.

 С сомнением покачав головой, Бурцева потянулась к стоящему особняком красному телефону.

Который тоже не имел диска.

Зато сиял огромным золотым гербом СССР.

- Подождите, Екатерина, Алексеевна,- остановил помощник. - Я узнаю в «Аэрофлоте» точное расписание рейсов.

Он исчез за дверью и почти сразу появился вновь.

Министр культуры взялась за трубку.

- Еще минуточку, - сказал он. – Существует рейс «Аэрофлота» Москва-Гавана. «Ил-62» летает раз в неделю. По воскресеньям. Сегодня понедельник.

- Так…- пробормотала Бурцева. – И…

- Стоит сразу попросить Леонида Ильича, чтобы он не только связался с американцами. Но и посвятил в проблему Андрея Антоновича.

- Андрея Антоновича? - непонимающе вскинула глаза член Политбюро.

- Маршала Гречко.

- Вы так думаете?…

- Да.

- А не проще ли отправить человека, скажем, в Берлин? А оттуда в Рим или в Лондон, а там уже посадить на какой-нибудь американский рейс, минуя Кубу?

- Это займет гораздо больше времени. Придется стыковать несколько рейсов. И представьте, сколько валюты на все потратить. Думаю, что министр обороны нам поможет быстрее и эффективнее.

- Хорошо, пусть летит в Америку, как нарком Молотов в сорок четвертом году, - улыбнулась Бурцева и сняла трубку самого главного телефона.

7

Отмытый, причесанный и напичканный таблетками Данилыч сидел в черной «волге». Зажатый с двух сторон крепкими ребятами в серых костюмах.

Сознание, медленно проясняющееся после недели беспробудного пьянства, толчками возвращало его к реальности.

Волга, сигналя и сверкая, летела на красный свет, явно стремясь вырваться из города. До самой Америки, где его ждет Евдокия.

Евдокия…

- Стойте, – вдруг заорал он. – Стойте, ребята, я забыл!

- Что забыли? – спокойно спросил один из сопровождавших.

- В овощной магазин забежать.

- А зачем? – неподдельно удивился второй.

- Да морковки купить.

- Зачем вам морковки? Вам же в Америку лететь – там что – моркови нету?

- Да хрена там есть моржового… Говорят, все искусственное. А моя Евдокия –  она до этого дела чувствительная.

- Евдокия – это кто? Вы же, говорят, к слону едете?

- Не к слону, а к слонихе. Она и есть Евдокия.

- Михайлов, - повелительно сказал парень, сидевший слева. – Тормозни у Останкинского. Купим слону морковки.

- Ой, да на рынке дорогая она, - испугался Данилыч.

- Не волнуйся, отец, система платит.

Через пару минут «Волга» остановилась перед въездом на рынок. Шофер вышел и побежал к овощным рядам. На полпути вернулся. Склонился к дверце, крича снаружи в задраенную наглухо машину:

- Отец! Твоя слониха какую морковь больше любит?

- Сладкую… Сладкую! – крикнул в ответ Данилыч. – С круглым кончиком чтобы. И не очень большую, а то с комля горчит…

8

Несколько часов столяр провел в полузабытьи. Видимо, лекарство, призванное выдернуть его из запоя, действовало усыпляюще.

Он и спал и не спал. Но все-таки не совсем бодрствовал, потому что одновременно и ехал, и летел, только полет оказался чрезвычайно коротким. С такой скоростью добраться до Америки не успел бы даже Гагарин на спутнике…

Поддерживаемый новым человеком в штатском, Данилыч спустился по трапу.

И сразу увидел латинские буквы на висящей перед глазами табличке.

- Это что – уже Америка? – изумился он.

- Нет, пока Латвия, - невозмутимо ответил сопровождающий.

Вместо того чтобы везти куда-то дальше, его повели прямо по летному полю - к другому самолету.

В прежние времена Данилыч летал, случалось. Но такого самолета еще никогда не видел. Он был громадным, как целый дом. И в то же время странно голенастым. Присевшим ненадолго, с опущенным хвостом и поднятым прозрачным носом. Тяжелый самолет казался невесомым и напоминал большую стрекозу. Трап уже уехал, только из-под брюха свисала железная лестница.

Это не удивило: ведь Данилыч опаздывал и, вероятно, его запускали каким-то потайным ходом.

Все качалось и плыло. Снизу придерживал штатский, сверху протянул руки кто-то здоровый и сильный, и буквально втащил старика внутрь.

Данилыча не провели в салон, а усадили на неудобное откидное кресло.

Он понял, что летит зайцем и его, вероятно, вообще спрячут от пассажиров. Чтоб, не дай бог, не обнаружили какие-нибудь проверяющие.

Все-таки он ждал, что из-за железного угла появится стюардесса в синей форме – он знал, что и когда положено – и даст ему конфетку. А также воды, без которой внутри все горело.

Однако стюардесса не спешила.

Данилыч прильнул к иллюминатору. Там виднелась часть крыла и торчащие вперед двигатели. На каждом сидело по два невероятно огромных винта. Что-то щелкнуло, и дальние лопасти начали медленно вращаться. Причем почему-то навстречу друг другу.

Следом ожил второй двигатель, потом заревело и загремело сразу со всех сторон.

Вибрируя и скрипя, самолет поехал.Долго кружил, выбирая себе дорогу на взлет.Потом снова остановился перед началом разбега.

Двигатели гремели так, что казалось, готовы были оторваться и лететь вперед сами по себе. Винты вращались, их круги даже не отблескивали в послеполуденном солнце.

Данилыч не ощутил момент, когда все тронулось с места.

Разбег начался сразу с яростно нарастающей скоростью, и столяр крепко ухватился за какую-то ручку, чтобы не упасть.

Страшно громыхая, самолет пронесся по неровному бетону, а потом вдруг оторвался и пошел набирать высоту.

Так резко и стремительно, что у Данилыча сразу заложило уши. И, не пугливый от природы, он все-таки на всякий случай закрыл глаза.

Тяжелый бомбардировщик «Ту-95», основа стратегической мощи Советских ВВС – проходящий по НАТОвскому коду как «Bear-A», то есть «Самый Главный Медведь» - ложился на курс Острова Свободы.

Высота увеличивалась быстро.

Потому что стопятидесятитонный самолет поднимался налегке.

Пустым оставался его бомбоотсек и пилоны внешней подвески. Чудовищный разрушитель не нес ни ядерных бомб, ни крылатых ракет.

Единственным грузом стратегического бомбардировщика, способного взять на борт двенадцать тонн концентрированной смерти, был сейчас измученный тяжким похмельем столяр Александр Данилович.

Прижимавший к груди полиэтиленовый мешочек с морковкой для слонихи Дэйзи. Каждая из которых была толстая и ровная, с тоненьким мышиным хвостиком на аккуратно закругленном конце.

9

-Как дела, батя? – перекрикивая нудный зуд винтов,- спросил выросший в проходе летчик.

Он был в настоящих погонах. И Данилыч догадался, что летит не на простом, а на военном самолете. Он даже не удивился: все, стремительно метнувшееся с раннего утра, когда в его комнатку в коммуналке ввалились незнакомые люди и объявили, что сейчас он должен собраться и лететь за океан, уже не оставляло дальнейших возможностей для удивления.

- Нормально, сынок, – ответил столяр. – Только в ушах колотьё.

- Это да, – летчик развел руками. – Высота в кабине тут не как на пассажире… Ты уж потерпи.

- А долго терпеть-то?

- Долго, батя. Целых четырнадцать часов.

- Четырнадцать часов?! А куда мы летим ?

- На Кубу. Ты разве не знал?

- На Кубу?! – искренне поразился Данилыч. – А что мне на Кубе-то

делать?

- Да вот, – засмеялся летчик. – Шапку с козырьком тебе выдадут и

будешь Фиделя изображать. Борода у тебя точь-в-точь, как у него. И даже лучше!

И снова исчез.

Данилыч прильнул к иллюминатору, который мелко дрожал вместе со всем самолетом.

Четырнадцать часов, мать честная…

Всего через четырнадцать часов он будет рядом с Евдокией…

10

Потом летчики приходили к нему еще много раз.

Кормили из своих пайков. Понимая его мучительное состояние, давали спирту в кружке. Данилычу становилось только хуже. Он давно отвык от крепких напитков.

Видя, что старику неважно, военные изо всех сил пытались поддерживать его в бодром состоянии: видимо, еще на авиабазе им сообщили об особой ценности пассажира.

Данилыча провели в пилотскую кабину, где у него сразу зарябило в глазах от невозможного обилия стрелочек, ручек, циферблатов и горящих лампочек. Потом помогли спуститься вниз, в ползущий над пустотой прозрачный нос. Скорчившись там, Данилыч ощутил себя летящим без всякой посторонней поддержки. Склонившийся к его уху штурман, перекрикивая надсадный вой ветра - который показался столяру сильнее не только ослиного, но даже верблюжьего рева – упоминал какие-то географические названия. И показывал пальцем вниз. Где в разрывах облаков временами что-то темнело, а порой взблескивало. Но Данилыч ничего не различал.

Самолет шел на такой ужасающей высоте, что оставшаяся внизу земля казалось более далекой, нежели луна или даже солнце…

Так длилось целую вечность.

Потом бомбардировщик клюнул носом и без всякого предупреждения повалился вниз, словно подбитый.

Данилыч сжался в комок, а самолет продолжал падать и падать и падать… Пока не выровнялся у самой земли и тут же, ударившись и подпрыгнув, загремел по бетонной полосе.

По холодной железной лестнице столяр выпал в незнакомые, жаркие и душные сумерки.

К нему подошел человек в белой одежде, загорелый до черноты и похожий на негра.

- Здравствуйте, Александр Данилович, - на отличном русском языке произнес он. - Я сотрудник советского посольства в Гаване и провожу вас для передачи американской береговой охране.

У Данилыча в голове перепуталось все окончательно. И он ни о чем даже не спросил.

Самолет, машина, летящая сквозь сияющий, разноцветный, пляшущий и благоухающий город. Потом тряская палуба катера, бьющийся на ветру красный советский флаг. Быстро опускающаяся темнота, фосфоресцирующие блики океана…

Наконец, впереди показались огни. Которые твердо стояли на невидимой суше и прыгающей полоской отражались в черных волнах. И почти сразу послышался шум встречного корабельного двигателя.

- Ки-Уэст, - сказал человек в белом костюме.

- Кто ест? – не поняв, переспросил Данилыч.

- Ки-Уэст, - повторил тот и пояснил. – Считайте, что вы в Америке.

Встречный катер вынырнул из темноты и, приблизившись мгновенно, залил все белым ослепительным светом. У противоположного фальшборта появились люди, зазвучала громкая чужая речь.

- Гитлер капут! – крикнул Данилыч два единственно известных ему иностранных слова.

- О, рашн! Рашн вэлком! Брежнеу-Никсон! Аполло-сойюз!!! – захохотал в ответ молодой белобрысый парень. – Кам, кам хир…

И протянул с той стороны руку над узкой, волнующейся полоской воды.

- Гитлер капут, - удовлетворенно повторил Данилыч и шагнул на чужую палубу.

11

Нежным отростком хобота Дэйзи перебирала растрепанную бороду Данилыча. Волосок за волоском. Столяр гладил ее шершавые кожаные щеки.

- Ну ты, подруга сердешная…

В маленьких глазках слонихи что-то влажно заблестело. Хотя, наверное, ему это просто показалось сквозь слезы, текущие из его собственных глаз.

- Данилыч, миленький, - бормотал за спиной Сидоров. – Ты приехал…  приехал…

Так, словно приехать или не приехать зависело от самого столяра.

- Сделай так, чтобы Дэйзи заработала. Сделай, прошу тебя…

- Она уже заработала, - тихо сказал наблюдавший трогательную сцену Фесунько. – Вы посмотрите на нее.

- Данилыч, ты нас спас,– сказал замдиректора.

- Не я спас. И не вас. А вон Евдокию – вы посмотрите на нее, она же с морды спала за эти дни… Ничего, наверстаем…

Вся цирковая делегация, несмотря на поздний час, собралась в слоновнике.

- Ну ладно, - подытожил Сидоров. –  Утром спектакль. Всем спать. Мы должны, наконец, показать, на что способны.

Все разошлись. И только Данилыч остался рядом с Дэйзи, устроившись на охапке березовых веников.

- Александр Данилыч, пойдем, я тебе номер в мотеле покажу.

- Не пойду я ни в какой мотель. Не для того сюда летел, чтобы по номерам валяться. Неужто не понимаешь, мать твою…

- Понимаю…- вздохнул замдиректора. – Не дурак.

- И… вот еще что, Николай Порфирьич, - добавил столяр. - Ты, конечно, сукин сын, каких мало. Но умный мужик. Болею я, понимаешь. Меня же вырвали… из этого самого. И сюда отправили. Душа у меня горит.

- А, ты об этом… Я сейчас тебе виски принесу.

- Не буду я ихнего виски. У меня от него помутнение в животе.

- Помутнение?! А ты что – где-то уже успел виски попить?! – изумился Сидоров.

- Успел, - проворчал столяр. – В одна тысяча девятьсот сорок пятом году в окрестностях немецкого города Торгау. На встрече с союзниками.

Сидоров молчал.

- Ты думаешь, я всегда таким вот был? – Данилыч погладил свою круглую лысую голову. – Я, между прочим, имел звание гвард