Николай Довгай

По ту сторону

рассказ

1

Кен вылез из машины. Он захлопнул дверцу, и она мягко чавкнула за ним в вечерней тишине. Водитель тронул с места, и машина поехала по дороге. Кен остался стоять у обочины, со стареньким желтым портфелем в руке. Он смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, и мысли лениво и как-то заторможено текли в его голове.

Кен не знал, как он оказался в этой легковушке, не помнил, как ехал в ней; он даже не смог бы сейчас воскресить в памяти облик водителя – хотя бы сказать, стар он был или же молод? Левак или профессиональный таксист? О том, что произойдет с ним дальше, он не имел ни малейшего представления.

Когда машина скрылась из виду, Кен зашагал по дороге.  Вокруг него тянулись поля с редкими перелесками. Уже вечерело, и низкие грозовые тучи обложили все небо. Сырой сизый воздух был неподвижен, как вода в стоячем озере. 

Вот фигурка этого странного путника свернула на проселочную дорогу.

Долго ли шел по ней Кен? Час, полтора, или, может быть, и того больше? Время отсутствовало, оно сжалось для него в некую упругую точку. И, вместе с тем, эта точка вмещала в себя очень многое: и этот путь по проселочной дороге, и какие-то важные события, происходящие в иных сферах бытия – события, которые (он интуитивно угадывал это!) оказывали самое непосредственно влияние и на его судьбу.

Сердце влекло его в родной город – в те места, где прошли детство и юность, где осталась семья, где был его дом. В какой-то мере, его сейчас можно было сравнить с беззащитным котенком, брошенным, или утерянным хозяевами за многие километры от своего жилища.

Как это ручное животное находит дорогу домой? Чем руководствуется? Каким образом настраивается на волны тепла и домашнего уюта, входит в сферу привязанности к своим хозяевам? Где тот загадочный компас, что указывает ему верное направление?

Но вот этот четвероногий странник, обдирая лапы, тощий, голодный, покрывает огромные расстояния, преодолевает полноводные реки и, неведомым никому образом, является домой.

Какими инстинктами руководствовался Кен, сворачивая на эту тропу? Что там, в конце разбитой грунтовки?

Полустанок. Он открылся взору внезапно, едва Кен  вышел из небольшой рощицы.

Он увидел одноколейку, и небольшую группу людей. Кен подошел к ним и спросил у какой-то женщины, скоро ли будет поезд. Да, сказала она, уже вот-вот подойдет. А куда он идет? Она посмотрела на него так, точно он свалился с Луны. «В Благовещенск, куда же еще?»

Отлично, подумалось ему. От Благовещенска до его родного Славянска – всего каких-то два часа пути на Фантомасе[1]. Единственное, что сейчас беспокоило его – так это, где взять деньги на билет?

Ах, деньги, деньги!

Понятно, деньги – это не главное, не в них же счастье! И все-таки сейчас, стоя на этом заброшенном полустанке без гроша в кармане, он болезненно ощущал свою ущербность, словно у него не было руки или ноги. С этим же чувством – своей ущербности – он вылезал из машины, и шагал по дороге под хмурыми грозовыми небесами. Для того чтобы расправить крылья и вновь почувствовать себя человеком, ему нужно было не много – всего-то десять рублей.

Вдали засветились белые глаза прожекторов. Тяжелый грохочущий состав с матово светящимися рамками окон, тормозит на полустанке. Пассажиры устремились к вагонам. Несмотря на свою малочисленность, они умудрились создать страшную давку. Кен вломился в поезд одним из первых, проскакал по проходу и плюхнулся на свободное место у окна.

Он вытянул ноги, вынул из портфеля газету, развернул ее и сделал вид, что читает. В вагон врывались все новые пассажиры. Они рыскали по узкому проходу, громко перекликались, рассаживались тут и там. Скрипнули тормоза… За окном поплыли темные силуэты строений, потянулись черные, почти неразличимые в густых сумерках ландшафты полей. Поезд слегка покачивало, слышался мерный перестук колес. В тускло-красном свете потолочных софитов появилась проводница. Она шла по истертой ковровой дорожке, обилечивая вновь вошедших пассажиров. Кен заприметил ее, как только она показалась в коридоре и, в целях маскировки, еще глубже зарылся носом в газету.

Он затаился, чувствуя себя изгоем, человеком второго сорта. Звенел бесстрастный голос, смахивающий на голос робота-автомата:

– Вошедшие, приобретаем билетики! Кто еще не оплатил проезд?

Кен следил за ее приближением. Она шествовала по вагону неторопливой поступью – неотвратимо, как сама судьба. Судьба в образе уже пожилой женщины в синей железнодорожной униформе. С лицом усталым и лишенным каких-либо эмоций.

– Вошедшие, приобретаем билетики!

Сидящая напротив Кена тетка раскрыла свой кошелек и ковырялась в нем толстыми пальцами. Во время посадки, она взобралась на подножку первой, словно суворовский солдат при взятии крепости Измаил, загородив при этом своей необъятной тушей весь проход. Тяжело дыша, она ухватилась за поручни руками-окороками и все никак не могла вскарабкаться в тамбур вагона. Все это время Кен вынужден был созерцать ее зад, колышущийся под цветастой юбкой.

– Кто еще не оплатил проезд?

Толстозадая, наконец, выковыряла из своего кошелька деньги и протянула их проводнице.

– До Буденовска.

Получив билет, тетка сунула его в кармашек вязаной кофточки. Кен вдавился в угол. Он загородился газетой, точно желая сделаться человеком-невидимкой. До его слуха донеслись скрипучие слова:

– Мужчина! А вы что расселись, словно в избе-читальне?

Непонятно, на что он надеялся?

– Вы шо, оглохли, чи шо? Я к вам обращаюсь! 

Он высунулся из газеты:

– Га?

– Оплачиваем проезд!

Теперь в ее голосе ему почудились нотки лениво рычащей тигрицы. Кен отложил газету, и его губы дрогнули в неком подобии улыбки; он похлопал себя по карманам пиджака. Потом полез в один карман, в другой… Это было похоже на какую-то фантасмагорию. Явь сплелась с дикой, непостижимой иллюзией. Этот вагон, эта проводница, эта толстозадая пассажирка с раскрасневшейся рожей – все было реально, осязаемо. Он ехал в поезде, в этом не могло быть никаких сомнений! И за проезд – ведь он прекрасно понимал это! – надо платить. Так почему же весь этот диалог с проводницей казался ему таким нелепым? Почему он никак не мог отделаться от ощущения того, что тут что-то не так?

– Ну, шо вы копаетесь, как жук в навозе?

Она могла позволить себе быть с ним грубой. Он снова выдавил на своих устах жалкую вымученную улыбку:

– Я, кажется, потерял кошелек.

– Так, значит, заяц?

Вот, слово брошено… все обозначилось, все открылось. Он – заяц, ему не место среди всех этих добропорядочных людей.

Кен чувствовал, как все взоры обратились к нему. Он взмок, и его лицо покрылось испариной. Толстозадая надменно искривила свои сальные губы-лепешки и высморкалась в носовой платок. Похоже, его отчаянное положение ни у кого не вызывало сочувствия. Все  смотрели на него с брезгливым любопытством. Кен приложил ладонь к груди. Он чувствовал, как дрожало от волнения его тело.

– Погодите, я сейчас вам все объясню. У меня, наверное, украли кошелек. А мне необходимо попасть в Славянск. Там мой дом, моя семья! Понимаете?

Выходило неубедительно – он и сам чувствовал это. К чему он взывал, в конце концов? К сочувствию? К жалости? Глупец! И это – в предсказанный еще древними мудрецами век бессердечия, когда почти все сердца очерствели, и между людьми иссякла всяческая любовь?

Он поднял на нее глаза, светящиеся мольбой. Такой взор мог бы тронуть и каменное сердце. Он услышал в ответ:

– Это ваши проблемы!

Он заранее знал, что сейчас услышит эту фразу! Фразу, которая стала крылатой с тех пор, как люди начали отгораживаться друг от друга и уходить в свои раковины…

– Оплачивайте проезд. Или вставайте – и идем к бригадиру,– сказала ему проводница.

Кен поднялся со скамьи. С человеком, который бросает тебе в лицо: «Это ваши проблемы» – продолжать разговор бесполезно.

Странно, странно устроен человек. Кен наперед знал, что его высадят. В этот набиравший силу либерально-демократический век (век ведической Кали-юги?) ты можешь сдохнуть под забором на глазах у сотен людей – и никто не придет к тебе на помощь. И, вместе с тем, в душе у него теплилась надежда, что бригадир сжалится над ним и позволит ему доехать до Благовещенска. Ведь он – тоже творение божие, и носит его образ в своей душе! 

Кен встал со скамьи и поплелся за проводницей по истоптанной ковровой дорожке. В спину полетели колкие слова вагонных остряков:

– Куда это его повели? На расстрел?

– Похоже на то…

– А што он натворил?

– Безбилетник! Утверждает, что у него украли кошелек.

– Ага! Такой сам у кого хош чемодан сопрет! И глазом не мигнет!

Задрипанная купешка у вонючего туалета… В ней окопался бригадир – невзрачный мужичок с расстегнутым сальным воротом на мятом форменном пиджаке, под которым виднеется несвежее нижнее белье. Он восседает на скамье, между проржавевшим бачком для питьевой воды и столиком, заставленным немытыми стаканами в подстаканниках.

– Ну, шо, Тамара? – спросил бригадир, обращаясь к проводнице. – Порядок?

– Мугу…

– А это еще што за голубь мира?

– Заяц. Брешет, шо у него сперли кошелек. Не хочет платить за проезд.

– А-а… – бригадир сладко потянулся. – Старая песня о главном…

Вагонный босс имел внешность самого заурядного человека. Возраст – неопределенный, физиономия смазанная, потертая, как старая тряпка. Такого не выделишь взглядом в толпе. Кен был уверен, что под его железнодорожной фуражкой скрывается плешь. Все это очень не понравилось ему. Этот человек странным образом ассоциировался в его сознании с одним замухрышкой сторожем на лодочном причале, которого он знавал в юношеские годы. Тот вел себя с людьми с таким апломбом, словно был, по меньшей мере, директором какого-то крупного военного завода. А уж те банальности, что он изрекал, казались ему кладезем мудрости. Этот, похоже, ничем не уступал ему. Он сразу же взял менторский тон:

– Так шо, гражданин? Не желаем покупать билет? Хотим проехать за казенный счет? На шару?

– Я уже объяснял вашей проводнице, что у меня куда-то подевался кошелек,– сказал Кен. – То ли я его потерял, то ли у меня его украли. А мне необходимо попасть в Благовещенск. Понимаете, крайне необходимо!

– Понимаем,– сказал бригадир, кривя губу набок. – Отчего же не понимать? А вот, допустим, вы пришли в магазин, и говорите там, к примеру, что, так мол, и так, мне надо купить пальто и ботинки. И заявляете при этом, что у вас украли кошелек. Вот как вы считаете, отпустят вам продавцы товар задаром?

– Но тут же не магазин! – сказал Кен.

– Ага! Так вот вы, значит, как рассуждаете! Значит, вы, полагаете, что в магазине на халяву взять товар нельзя ­– а в поезде проехать можно?

– Я этого не говорил,– возразил Кен. – Я просто прошу вас помочь мне найти какой-нибудь выход!

– Выход мы вам найдем,– сказал бригадир. – И, причем, очень скоро. Тома, сколько там еще осталось до Баштановки?

– Сорок минут.

– Ну, вот, на Баштановке и будет ваш коронный выход. С песней и плясками. Если, конечно, вы не оплатите проезд.

– Но я же прошу вас, понимаете, прошу войти в мое положение! – стал упрашивать Кен, прикладывая руку к сердцу. – Ведь все мы люди, все мы человеки! Так помогите же, сделайте доброе дело!

Во время этого диалога он торчал в дверях купе, больше похожего на мышеловку. После того, как туда вошла Тамара, места там уже не оставалось. К тому же, его никто и не приглашал войти. Бригадир, придав своей физиономии величавый вид, взялся за козырек и поправил фуражку.

– Так, гражданин, я вижу, вы ничего не поняли. Так я вам сейчас объясню популярно. Вы знаете, что такое подвижной железнодорожный состав? А что такое, вообще,по железная дорога? Ну, так слушайте. Для того чтобы мы сейчас с вами могли ехать в этом вагоне, трудятся тысячи людей! Ведь железнодорожную колею надо проложить, не так ли? Поезда же по воздуху не летают? А для этого нужно изготовить шпалы, рельсы... Понимаете, нет? А потом надо еще построить станции, горки, железнодорожные вокзалы. А поезда? А вагоны? Вы что, и в самом деле полагаете, что все это прилетело к нам с Марса? Нет, многоуважаемый гражданин заяц. За всем этим стоит труд многих, очень многих людей. А теперь прибавьте еще машинистов? А обходчики, а ремонтники, а стрелочники и кассиры? Это что, по-вашему – шухры мухры? И, наконец, самое главное –  проводники! – произнося эту блестящую речь, бригадир не забывал загибать прокуренные пальцы на своей костлявой руке, пока его ладонь не сложилась в маленький коричневый кулачок. Этим кулачком он потряс перед своим носом-картофелиной: – Да эта же целая армия работников! Причем работников очень и очень высокой квалификации! Которых надо обучить, которых надо обуть-одеть, и которым – представьте себе это! – надо платить за их труд! А вы как думали? Что вагоны бегают по рельсам по мановению волшебной палочки? Нет, многоуважаемый гражданин-заяц, подвижной железнодорожный состав двигается по рельсам благодаря усилиям огромного коллектива!  И все это, вместе взятое,  называется ин-фра-структурой!

Он произнес это слово по слогам – гляди, какие мы мудреные словечки знаем! Да, подумалось Кену. И что он тут делает? Ему бы работать министром путей сообщения…

– И в этой инфраструктуре,– продолжал витийствовать бригадир с весьма довольной рожей,– предусмотрены также и контролеры, чтобы вылавливать зайцев, не желающих покупать билеты. Всяких там любителей проехать на шару. Фармазонов, которые рассказывают нам байки об украденных кошельках.

– Но я…

– Цыц! – властным движением руки остановило его вагонное начальство. –  Не надо нам тут ля-ля! Ты знаешь, сколько я перевидал на своем веку всяких шаровиков? Да если их всех привести сюда – и этого вагона не хватит! И все мне поют одно и то же. А мы,– он постучал себя пальцами по впалой груди,– действуем строго по инструкции! И инструкция не велит нам провозить зайцев. Понятно? Но если бы мы даже сделали бы для тебя исключение  и пошли на такое вопиющее нарушение инструкции – то в нашей системе еще предусмотрены и такие люди, как ревизоры, в чьи функции входит контроль за нами. И если они обнаружат, что мы укрываем зайца – ты знаешь, чем это нам грозит?

А ничем, подумалось Кену. Одна шайка-лейка.

– И чем же? – спросил он.

– Нас могут лишить премии! А то и вообще вытурить с работы к едрене-фене. А нам это надо? Ведь у всех нас – семьи, дети. Вот и объясните мне теперь, многоуважаемый гражданин заяц, с какой это стати мы из-за вас должны подставлять свои головы под топоры?

– Ладно,– сказал Кен.– Я отдам вам свои часы.

 Он ощупал рукой запястье. Но часов там не было.

– Вот черт…

Бригадир усмехнулся:

– Что? Украли часы?

– Не знаю. Наверное, сломался браслет, и я их где-то обронил.

– Так, значит, ни часов, ни денег? – строго прокомментировал вагонный царь и бог. – Так зачем же вы сели на поезд? Чтобы спереть у кого-нибудь чемодан?

– Да что вы такое говорите? – возмущенно сказал Кен. – Как вам не стыдно?

– Вот что, гражданин,– сказало вагонное начальство суровым тоном,– оплачивайте проезд – и ехайте до своего Благовещинска в свое полное удовольствие, как все добрые люди. А будете тут нам права качать – так я сейчас вызову по телефону наряд милиции, и они живо определят вас в обезьянник.

Царь и бог снял фуражку и с неприступной миной вытер с темечка капли пота несвежим носовым платком. Как и предполагал Кен, череп у него оказался совершенно голым, как школьный глобус – хоть бери указку и изучай по нему географию. Бригадир сунул платок в карман пиджака, и снова надел фуражку.

– Ну, шо там, Тамара? Сколько еще там до Баштановки?

–Двадцать минут.

В подстаканниках тихонько подтренькивали стаканы. На верхних полках лежали свернутые в рулоны матрацы, нависая над головами проводников, как гробы. В мутном мареве рубиновых софитов физиономии проводников казались похожими на лики восставших из могил мертвецов. Очумевший от скуки царь и бог вновь начал витийствовать. Мысли его текли по уже проторенному руслу. Только теперь вместо магазина, в котором Кен решил взять «на шару» пальто и ботинки, выступал универмаг, где он пытался приобрести «на халяву» телевизор и холодильник. Развивая эту тему, бригадир добрался, наконец, и до фешенебельного ресторана – в нем Кен норовил заказать себе шикарный ужин: коньяк, шампанское и всевозможные яства (в том числе и черную икру) кося при этом под дурачка и имея в своем кармане лишь дулю. Затем наш Спиноза в железнодорожном мундире опустил на ступеньку ниже, и чуток поразмышлял о том, что могло бы произойти, если бы кабы Кен вознамерился выпить на дурняк чашечку кофе даже и в самом захудалом кафе. Выводы оказывались неутешительными. Так почему же тогда, восклицал вслед за тем вагонный философ, он (то есть Кен) полагает, что в железнодорожном транспорте можно ездить задаром?

Вагон плавно покачивало на пологих поворотах. Матрацы-гробы на верхних полках отбрасывали густые тени. Бригадир продолжал без устали молоть языком, словно он подрядился развлекать своей болтовней безбилетного пассажира. Черт с ним, пусть умничает, думал в сердцах Кен. Только бы не ссадил!

– Баштоновка! – возвестила Судьба. 

На этой станции его ссадили. И как Кен не протестовал, как ни упрашивал оставить его в вагоне  – ему все-таки пришлось спрыгнуть с подножки на перрон в полосу какого-то странного белесого дыма.

2

Автостанция.

В призрачном свете желтого фонаря, что висит конце платформы, стоит скамья. На ней сидят двое еще молодых, но уже изрядно потрепанных суровыми буднями мужчин и женщина. Женщина, пожалуй, потрепана даже в еще большей степени, чем мужчины. Она грязна и от нее скверно пахнет, а ее платье, разодранное на левом плече, годиться разве что для огородного пугала. Тем не менее, красотка не оставляет своих попыток придвинуться поближе к к одному из мужчин и завязать с ним какой-нибудь разговор, действуя по принципу: кто ищет – тот всегда найдет. Но этот раз ее принцип не срабатывает: объект ее повышенного внимания, по мере того, как она придвигается к нему, синхронно  отодвигаясь от нее по скамье, и теперь он уже сидит на самом ее краешке, брезгливо морща нос.

– Слышь, тебе чо надо, а? – бубнит он, когда натиск красавицы становится уже чересчур активным. –  Чо ты ко мне вяжешься?

– А я, может быть, хочу с тобой познакомиться?

– А на какой хер ты мне сдалась? Ты на себя хоть в зеркало смотрела?

– Ну, што ж ты такой сердитый, соколик мой сердешный? – нисколько не смущаясь, вяжется баба.

– Да пошла ты…

В вечерней темноте тонет приземистое здание автовокзала. Кен стоит на платформе, под угрюмыми грозовыми небесами, без денег, без часов, без желтого портфеля.

Как он попал сюда?

Кабы знать!

Его не покидает ощущение утраты – ведь он все время что-то теряет. И не только вещи, но и нечто более важное, стержневое: он теряет свое Я, уверенность в себе. Ему все чудится, что он – одинокий путник, затерявшийся в просторах вселенной. И ему никогда, никогда уже не найти дорогу в отчий дом.

Кен подходит к скамье зыбкими шагами. 

– Здрасьте,– говорит он.

– Здоровеньки булы,– отвечает ему один из мужиков – тот, что сидит рядом с бабой. Голос у него с хрипотцой, тягучий и неторопливый. На голове – черная потертая кепка. Пиджак и рубаха еще довольно сносные, по всей видимости, куплены в second handе за гроши. Баба смотрит на Кена лукавыми масляными глазами.

– Скажите,– спрашивает Кен,– а отсюда на Славянск автобус ходит?

– Ходит,– степенно отвечает мужик.

– И когда он отправляется?

– Да через пару часов.

В полутьме видно, что рожа у мужика красная – хоть бери, и прикуривай об нее папиросу. Под скамьей, у его ног, стоит потрепанная черная сумка с пустыми бутылками.

– А откуда вы едите? – вступает в разговор баба, щуря заплывшее мутное око.

– Издалека.

– А откуда, интересно знать?

– Да что ты к человеку вяжешься? – осаживает ее краснокожий. – Чо ты к нему привязалась, как банный лист до мокрой задницы?

– А мне, может быть, интересно знать, откуда он едет.

– Зачем?

– А просто так.

– Ты б лучше платье себе зашила, срамота! Да помылась бы в бане, шваль позорная. А то ж от тебя так воняет – что, боже ты мой!

– Да где ж я помоюсь,– возражает баба,– когда я уже вторую неделю в пути? А платье на шву лопнуло, когда я в автобус лезла. А у меня ж с собой – ни иголки, ни нитки. Так разве ж я виноватая в этом? Вот приеду домой – и зашью.

–  А заодно и погладь,– наставляет ее мужик. – А то у тебя платье такое– словно ты его из задницы вытащила. 

– Поглажу,– соглашается баба. – Как приеду домой – так сразу же возьму утюг и поглажу.

– Ну, вот, когда зашьешь свое платье, да погладишь его хорошенько, чучело ты гороховое, да помоешься в бане – тогда к мужикам и клейся.

– Фу ты, ну ты, какие мы чистюли! – ворчит женщина. – Прямо лорды какие-то, не иначе!

В отличие от краснокожего, у нее лицо темное, как у шахтера, только что вышедшего из забоя. Или, лучше сказать, из запоя. На шахте имени товарища Стаканова.

– Слышь, ты, коза драная, глохни, пока я тебе в глаз не засветил,– беззлобно грозит ей краснокожий. Он обращается к Кену: – Закурить не найдется, братишка?

Кен с сожалением разводит руками:

– Я не курю, браток.

Еще один «братишка» одиноко сидит на скамейке, сурово нахмурив чело, и ритмично постукивая пальцами по кромке доски меж расставленных ног. Посылаемые им сигналы смахивают на знаки азбуки Морзе. Лицо у «Радиста» – суровое, бесстрастное, как у киноактера Кадочникова в роли советского разведчика на старой потрепанной киноафише. При этом его соколиный взор устремлен куда-то вдаль.

– Издалека ль едешь, мил-человек? – интересуется красномордый.

– Не знаю.

– Как так не знаешь? Да ты чо, мужик, с луны упал?

– Возможно … – загадочно роняет Кен.

По перрону неторопливой развалистой походкой прогуливаются два парня в распахнутых плащах. Они о чем-то беседуют и пьют из бутылок. Через некоторое время, молодые люди опускают пустые бутылки в урну и скрываются в дверях автовокзала. Радист поднимается со скамьи. Он идет по платформе твердым, четким шагом, не оглядываясь и не проявляя никаких признаков беспокойства.

– А как же ты сюда попал? – спрашивает у Кена тот, что остался сидеть на скамье.

– На поезде приехал.

Глаза краснокожего округляются от удивления:

– На каком поезде, братишка?

– Вадим – Благовещенск.

– Да ты чо гонишь, мужик? – восклицает абориген. – Какой «Вадим – Благовещенск?» Ты хоть знаешь, что это за станция? – с  этими словами он  простирает руку в направлении автовокзала.

– Нет,– говорит Кен.

– Чертовы кулички! Вот какая это станция! Отсюда же на сто километров вокруг нет никаких железных дорог!

Между тем «радист» уже приближается к урне. Он выуживает из нее пустые бутылки и складывает их в полиэтиленовый пакет. После чего направляется в обратную сторону.

– Слышь, братишка…. А, может быть, у тебя не все дома? – интересуется красномордый и крутит пальцем у своего виска. Кен с какой-то детской непосредственностью вскидывает вверх плечи:

– А я знаю? Я потерялся, понимаешь? Потерялся в этом мире.

– Закусывать надо,– встревает баба. – В этом все дело.

– Тшш,– шикает на нее мужик.

– У меня украли кошелек,– объясняет им Кен. – А потом куда-то подевались мои часы и портфель. Я думал, что оставил их в поезде…

Боец невидимого фронта несет пакет, зажав его под мышкой. Глядя на него, можно подумать, что в нем лежат какие-то сверхсекретные документы. Вернувшись на исходный рубеж, охотник за бутылками вытягивает из-под скамьи допотопный баул и прячет туда свою добычу. После чего вновь задвигает баул на место и усаживается на скамью. Лицо у него приобретает еще более суровый и героический вид – хоть сейчас пиши картину маслом: «Подвиг разведчика». Длинные пальцы собирателя тары вновь начинают выстукивать мудреную шифрограмму. 

– Слышь, Витюля,– обращается к нему меднолицый,– вот мужик трындит, что приехал к нам на поезде. 

– Ну, и шо? – радист делает едва заметное движение плечом. – Да хоть бы на Боинге прилетел…

На какое-то время воцаряется тишина. Слышно, как в кронах тополей шелестит ветер. Они стоят по краям асфальтированной площадки размером в половину волейбольного поля, на которой находится скамья для пассажиров.

– А сколько стоит билет до Славянска? – нарушает вечернюю идиллию Кен.

– Рублей пять, должно быть,– говорит человек с красным лицом.

– Четыре восемьдесят,– встревает баба.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю.

– Ну да, конечно. Ты же у нас плечевая, все знаешь. И неужели на тебя еще кто-то клюет?

– Да уж… Находятся люди… – с гордостью отвечает краля.

– И где же мне взять деньги на билет? – спрашивает Кен.

Его вопрос повисает в воздухе.

– Может быть, тут можно где-нибудь подработать?

– И где ж ты подработаешь в такое время? – усмехается собиратель  тары. – Разве что дашь кому-нибудь по голове?

– До утра ждать надо,– гворит краснолицый. – Тогда можно будет взять работу у Алика.

– У какого Алика?

– Да есть тут один…

– А какую работу?

– А разную. Можно траншею копать, можно мусор убирать. Или цементный раствор мешать подрядиться. А сейчас – бесполезняк.

 Кен отходит от троицы. Он направляется к зданию автовокзала. С левой руки от него стоит несколько автобусов, но, как выясняет Кен у редких пассажиров, ожидающих посадки, ни один из них не идет на Славянск. С темного неба начинает накрапывать дождь. Кен заходит в полупустое здание автостанции и останавливается у доски с расписанием движения автобусов. Прямых маршрутов на Славянск нет, но через полтора часа – это он выясняет уже в кассе – будет проходящий автобус. Стоимость билета, как и говорила плечевая, – четыре восемьдесят. Кен отходит от кассы, поскольку денег у него все равно нет.

Он угрюмо торчит у облупленной четырехугольной колонны, покрашенной масляной краской в синий цвет. Может быть, он сумеет договориться с шофером? Но как? Надежда слаба, Кен и сам отлично понимает это.

Из задумчивости его выводит голос с сильным кавказским акцентом:

– Куда едэм, зэмляк?

Кен поднимет голову. Рядом с ним стоит худощавый человек лет около тридцати в сером мешковатом костюме. Нос крючком, лицо темное, на голове фуражка в стиле «аэродром», на котором мог бы свободно совершить посадку стратегический бомбардировщик «ТУ 134» – типичный потрет гордого свободолюбивого абрека.

– В Славянск,– отвечает абреку Кен. – А что?

– Заработать хочешь?

– Ну?

– Ест дэло. Совсем маленькый дэло. Надо пэрэдать одын мой знакомый вот этот дыпломат.

И тут Кен обращает внимание на черный дипломат в руке вольнолюбивого горца.

– А сам-то чего не передашь?

– Э! Долго объяснят! Мнэ не с рукы.

– А что в нем?

– А тэбэ какой разница? Тэбэ что, нэ все равно? Ты пэрэдаешь – я плачу тэбэ дэньги! Всэ дэла!

– А может быть, в нем наркотики? – сомневается Кен. – Или взрывчатка?

– Э! Зачем так говорышь? – горец цокает языком, огорчено покачивая «аэродромом». – Совсэм нэхорошо говорыш! Какой наркотык? Какой взрывчатка? Тут разный падаркы для одын мой знакомый дэвушка. Но я нэ хочу, чтоб кто-то знал, что подаркы от меня. 

– Что даешь?

– Дэсять рублэй!

Ну вот, обрадовано подумал Кен, все же послал господь удачу! 

–  Лады. Давай свой чеймодан!

Дело пустяковое. Надо выйти на третью платформу и ожидать там прихода автобуса из Новой Александровки. Из него должна выйти «самый шикарный блондынка, настоящий королэва красоты» в лимонном плаще по имени Наташа. Королеве красоты надлежало передать дипломат и сказать: «От Арсена». После чего наступал приятный момент получения червонца. За который можно будет не только доехать до дому, но еще и выпить чашечку кофе с рогаликами в привокзальном буфете.

Все прошло как по писанному – автобус подкатил по расписанию, из него вышла расфуфыренная девица, и Кен спросил:

– Вы Наташа?

Она окатила его надменным взглядом своих синих ледяных глаз и процедила-пропела через капризно надутую губу:

– До-пус-тим…

– Это Вам. От Арсена,– сказал Кен и галантно протянул ей презент.

Абрек наблюдал за процедурой передачи своего груза через окно в кассовом зале, и когда Кен, блестяще справившись с его поручением, входил в двери автовокзала со стороны платформы, спина вольнолюбивого горца уже мелькала в другой двери. Кен прытко кинулся в погоню:

– Эй, ара! – закричал он. – Ара! Погоди!

В несколько прыжков он настиг абрека.

– Погоди, тебе говорят!

Вольнолюбивый сын гор обернулся, сложил ладонь лодочкой и, с удивлением тараща глаза, приставил пальцы к груди:

–  Это ты мне?

– А кому же еще,– сказал Кен, приближаясь к горцу. – Я передал дипломат!

– Вах! Молодэц,– похвалил его абрек и сделал движение, свидетельствующее о его намерении продолжить свой путь.

– И теперь хочу получить свои деньги.

– Дэньги? – переспросил кавказец, недоуменно тараща глаза. – Какие дэньги?

– Червонец, как ты мне и обещал.

– А! – горец всплеснул руками, точно он только сейчас вспомнил о таком пустяке, как какие-то там деньги. – Сейчас…

Они стояли на привокзальной площади, почти безлюдной в этот поздний час. Тротуарный фонарь едва освещал их лица. За площадью сгущалась тьма, в которой скрывался старый запущенный парк – с той точки, где они сейчас находились, можно было различить темные пятна деревьев.

– Сейчас… – проворчал горец, с великой неохотой запуская руку в боковой карман своего пиджака. Он вынул оттуда тугой кошелек, набитый купюрами всевозможных достоинств, отслюнявил от пачки два рубля и протянул их Кену поистине королевским жестом: – На! Получай свои дэньги!

– Но здесь только два рубля,– заметил Кен, беря у абрека «свои дэньги».

– А ты што хотел? Миллион?

Кен поднял на горца свои ясные серые глаза, так нравившиеся женщинам. Он сказал ему миролюбивым, но, вместе с тем, твердым тоном:

– Послушай, ара, я сделал свое дело, не так ли? Так что надо бы расплатиться. С тебя еще восемь рублей.

– Вах! Какой восем рублэй? – абрек нахально выпучил глаза – Какой дэло? Ты что, совсэм с ума сошел? Прошел два шага по пэрону и отдал красывой дэвушка посылку – и за это хочешь получать червоэц?

Черт с ним, подумал Кен. Лишь бы добраться до дома.

– Ладно,– сказал он. – Аллах с тобой. Гони пятерик – и разошлись, как в море корабли.

– Э! – абрек зацокал языком, покачивая аэродромом. – Нехорошо быть такой жадный! Зачем так любыш дэньги? Что дэньги? Самый главный в жизни?

– Послушай, мужик,– сказал Кен, стараясь не поддаваться выползавшему из его груди раздражению. – Ведь мы с тобой уже обо всем договорились, не так ли? И я выполнил свою часть договора. Теперь дело за тобой. Ну да уж ладно, бог с тобой, давай трояк – и разошлись краями.

– Э! Да ты совсэм оборзэл! Какой жадный чэловэк! – изумился абрек. – Вах, вах! Ну, ладно! Раз ты такой жадына, на тэбэ еще одын рубл! Подавысь!

С левого плеча, с оттяжкой, как будто он бил козырным тузом бубновую шестерку, гордый джигит швырнул рубль наземь. Купюра упала под ноги Кена, в самую грязь.

В этот миг кто-то невидимый как бы нажал на спусковой крючок. И чувство одиночества, тоски по отчему дому, чувство своей неполноценности и униженности, спрессованное в его груди, отлилось в слепую ярость, застилавшую глаза и туманящую рассудок. Бесы возликовали!

Когда Кен оторвал взгляд от валявшегося у его ног рубля, это был уже совсем другой человек. Он посмотрел волчьим взглядом в спину удалявшегося абрека. Потом последовал за ним. Он двигался, как тень, как хищный зверь, крадущийся за своей жертвой.

Рубль, который гордый абрек швырнул ему под ноги с таким презрительным видом, так и остался лежать в грязи – у Кена тоже была своя гордость! И теперь эта гордость, смешанная с осознанием того, что его вновь унизили и обвели вокруг пальца, дала дьявольский коктейль.

Он настиг абрека уже в парке. Горец шел по темной безлюдной аллее. Кен поднял валявшийся на земле камень и тихонько окликнул его: эй, ара!

Джигит обернулся.

– Что такой?

Кен подскочил к нему и ударил его камнем в висок. Абрек  пошатнулся, и тогда Кен, изо всех сил, ударил его камнем еще раз.

3

Он стоял в буфете и пил кофе с рогаликами. Кофе был крепким и ароматным, а рогалики свежими, с румяной корочкой, и они вкусно хрустели у него на зубах.

В кармане у Кена лежал билет на Славянск. Автобус, если верить большим круглым часам, висевшим на стене зала, должен был подойти через пятнадцать минут.

Кен допил свой кофе и направился в туалет. Все чувства у него были обострены, как у матерого волка, нутром чующего опасность.

Кен знал, что тело убитого им горца могли найти в любой момент, хотя он и оттащил его в кусты, а затем еще и присыпал жухлыми листьями. Кошелька он брать не стал – просто вытащил из него деньги, а сам кошелек забросил подальше от трупа.

Сейчас Кен не испытывал угрызений совести – возможно, когда-нибудь потом, позже, он еще пожалеет о случившемся. Но только не сейчас...

Даже удивительно, как легко и ясно он теперь соображал, заметая следы своего преступления.

Когда Кен ударил кавказца камнем – кровь брызнула ему на рукав пиджака. Потом, когда он наносил ему второй удар, кровь попала ему на воротник и на лицо. Но Кен не испугался теплой человеческой крови, оросившей его лоб и щеки – напротив, пришел состояние какого-то дикого возбуждения. Он вытер кровь носовым платком, а платок, спустя какое-то время, выбросил по пути к автовокзалу.

На стоянку он попал с боковой, слабо освещенной стороны станции и сразу же двинулся к одному из автобусов с потушенными фарами. Здесь он снял пиджак и старательно потер его о скаты колес теми местами, на которых запеклась кровь. Затем посучил эти места, отряхнул их несколько раз, снова надел пиджак и, невозмутимо продефилировав по платформе, вошел в кассовый зал.

– Мужчина,– окликнула его какая-то дамочка,– где это вы так измазались?

– Где? – Кен скосил глаза на свое левое плечо.

– Да вон же, на рукаве! И еще на воротнике!

– Ух, ты! – сказал Кен, делая вид, что наконец-то и он заметил следы грязи. – Это ж я, наверное, обтерся, когда менял колесо на машине. Ну, теперь все, держись, славяне! Жена устроит мне головомойку!

Он улыбнулся глазастой даме.

– Надо бы вытереть пиджак ацетоном, пока еще не засохло.

– Да где ж его тут возьмешь? – сказал Кен. – Э, ладно, уже дома почищу!

Его легенда прошла на все сто – женщина ему поверила. Все складывалось удачно.

В туалете было грязно, стоял зловонный запах – Европой тут, похоже, и не пахло.

Выйдя из кабинки, Кен подошел к умывальнику, чтобы вымыть руки. Над заржавелым краном висел осколок зеркала с черными отбитыми краями, и Кен, наклонив голову, заглянул в него. С осколка смотрел незнакомый ему человек, и этот человек совсем не понравился Кену: у него было старческое, вострое лицо с сухой морщинистой кожей. Глубокие складки пролегли на его лбу, и около рта, а глаза были жесткими и беспощадными. Это новое существо не имело в своих чертах абсолютно никакого сходства с тем благообразным человеком, которого Кен привык видеть в себе. И, вместе с тем, это был ни кто иной, как он.

Пока Кен находился в туалете, прошло минуты три-четыре, и теперь до прихода его автобуса – если, понятно, шофер выдержит график – оставалось около десяти минут. Кен решил, что перед тем, как выходить на платформу, можно позволить себе выпить  еще чашечку кофе.

Итак, он потягивал свой кофе, изредка бросая взгляды на настенные часы, когда услышал за соседним столиком разговор, заставивший его насторожиться.

– Ты слышала новость? В парке у вокзала только что нашли убитого мужчину!

– Да ты что! Не может быть!

Кен украдкой взглянул говоривших. Тот, что сообщил об убийстве, был коренастым мужчиной средних лет, в сером костюме и в серой рубахе с тугим галстуком. Он только что подошел к столику, за которым стояла женщина, воскликнувшая: «Да ты что! Не может быть!» – по-видимому, его жена. На этой женщине был легкий бежевый плащ с расстегнуты­ми пуговицами, и под ним виднелся желтый свитер крупной вязки. Волосы у нее были приподняты от затылка вверх, хохолком, лоб широкий, губы полные, а глаза бесхитростные, как у коровы. Рядом находилась девочка-стебелек, едва достававшая своей белобрысой головой до локтя матери и подросток лет четырнадцати – ее дети.  

– Точно тебе говорю,– сказал мужчина. – Его там случайно нашли. Какая-то парочка уединилась подальше от любопытных глаз – и тут на тебе, прямо у них под ногами лежит покойник! Они сразу же примчались на вокзал, и сообщили обо всем этом дежурному милиционеру. Многие люди слышали, как они рассказывали об этом.

– Боже мой! Боже, боже! – воскликнула женщина, закатывая глаза и покачивая головой. – А я ж как раз недавно там с Иришкой и Ивасиком проходила! А что, если б как раз в это время из темноты выскочил какой-нибудь маньяк, и пырнул бы нас ножом?

В этот момент в зале появились два милиционера с дубинками на боках. Они начали обходить пассажиров, сидящих на скамьях, и проверять их документы. Кен не стал дожидаться, когда очередь дойдет до него. Улучшив момент, когда милиционеры повернулись к нему спинами, изучая чьи-то паспорта, он тронулся к выходу. Светиться на платформе ему было незачем, и он затаился у угла автовокзала, готовый в любой момент нырнуть в темноту. Со своего места он мог видеть лавочку у фонаря, и  ту троицу, которая на ней сидела и с которой он недавно говорил. Между тем автобус, как назло, опаздывал. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он появился. За то время, что он тут торчал, он несколько раз порывался бежать, куда глаза глядят, но всякий раз заставлял себя оставаться на месте.

Он не пошел к автобусу сразу же по его прибытии. Нет, сначала он понаблюдал, как из него выходят пассажиры. Потом – как в него заходят другие. Затем он увидел, как из кабины выскочил водитель в потертой кожаной куртке и, пригибаясь, затрусил к диспетчеру с маршрутным листом в кулаке. И лишь когда шофер, сделав отметку в маршрутке, стал возвращаться назад, Кен вышел из темноты и двинулся к открытой двери автобуса.

Он уже прошел половину пути, стараясь ничем не привлекать к себе внимания, когда за его спиной раздался голос:

– Мужчина!

Кен сжался в комок – кричали ему! И, тем не менее, он не замедлил и не ускорил шагов, продолжая идти вперед.

– Эй, кому говорят! – теперь за его спиной послышался тяжелый топот бегущих людей. – Стоять!

Кен напрягся, казалось, сердце сейчас выскочит из его груди, и…

***

Отец Михаил проснулся.

Белая луна светила в окошко его кельи, за стеклом виднелись очертания деревьев в церковном дворике. Отец Михаил (в миру Иннокентий Фролов, для друзей и знакомых –  просто Кен) мотнул головой, прогоняя наваждение: и надо же присниться такому! Но это был всего лишь сон, и отец Михаил искренне обрадовался тому, что он снова вернулся в свой мир из этого тяжелого сновидения, где он постоянно что-то терял, где он был безбородым убийцей с чужим неприятным лицом, а не добрым, и всеми уважаемым пастырем, служителем божиим. 

Батюшка облегченно вздохнул, перекрестил лоб, и повернулся на другой бок. Через несколько минут отец Михаил уже спал крепким сном праведника. 

Через два часа начало светать и батюшка, по уже давно укоренившейся в нем привычке, проснулся. Он уже плохо помнил свое ночное сновидение. Многие его детали стерлись из памяти, смазались и оставили в нем лишь легкий неприятный след.

Зевнув, он спустил ноги с топчана и привычно перекрестился. Он сходил по нужде, умылся и облачился в рясу – так токарь, перед тем, как встать к токарному станку, надевает на себя спецодежду.

За окошком сеял дождь, и отец Михаил видел сквозь оконное стекло, как колышутся от легкого ветерка верхушки деревьев в церковном дворике. Он слушал монотонный шелест дождя, смотрел на верхушки деревьев и радовался тому, что находится в этом уютном, теплом и предсказуемом мире.

Потом он встал на утреннюю молитву перед иконой спасителя – но молитва продвигалась как-то вяло, без душевного тепла, была неискренней, пустой. Сокрушенно вздохнув, отец Михаил поднялся с колен; он потрапезничал на скорую руку, и стал готовиться к утренней службе.

м[1] Местное название пригородного дизель-поезда.