|
|
Сапожник или Самолет в будущее
Посвящается посмертно горноспасателю, альпинисту Пантюхину Вячеславу.
Форточку тихо приоткрыл первый тонкий ветерок, в характере которого не было ничего настойчивого. На улице стояла надежная ранняя теплая осень, растворившая свежесть и простившая глупость растерянной форточке. Желтые капроновые клены уверенно дремали, и только верхушка мудрого тополя знала, что ветер вскоре вернется, он так же быстро вырастет, как растут щенки больших собак. Вернется он совершенно бодрым и уверенным, предпоследний раз напомнив о себе, трогая упавшие листья. Очень скоро проснется в верхотурьях карпатских лесов, заставив съежится орешник. Выгнет первые дымы в печных трубах, пронзительнее высветит звезды. Кому-кому, но именно им известна родословная осеннего ветра: рожден он совсем недавно где-то над Гренландией матерью-метелью и отцом-дождем, а благословлен он в путь бабушкой - полярной ночью и дедушкой-ураганом. Вот он сейчас со спины задерет платки крестьянкам, догоняющим высохшее белье, затянет рыбьей чешуей сонные водоемы, грохнет цепями в будках дворовых собак и заставит толстеющих котов вставать позже своих хозяев. Дождь пошел неожиданно и напористо. Город, неоднократно обманутый погодой в этом году, к нему не готов. Не готова и я – пора доставать теплые лосины, а не мерзнуть в новых чулках. Я лежу на диване, не раздеваясь. Последние месяцы я почти довольна собой. Удалось сделать ком хороших мероприятий. Глупости, правда, продолжаю наворачивать с прежним энтузиазмом, вплоть до вчерашнего дня, но об этом позже. Путем титанических усилий летом сделала ремонт в квартире, связанный с установкой газового конвектора вместо хронически-ледяных батарей. Это обстоятельство делает меня равнодушной к осенне-зимнему ненастью, и даже моя полупустая квартира приобрела особый уют. Я очень ценю тепло… всякое… А квартира пуста – просто летом ушел муж. У нас было холодно… во всех смыслах… и очень давно. Удивительно затяжной симбиоз двух, в общей сложности, интеллигентных людей с годами приобрел привкус эдакой покладистой вынужденности с его стороны и беспомощности – с моей. У нас не было детей… Приятно винить женщину, поэтому именно я и поставила точку на наших отношениях. Считаю необходимым все в жизни делать вовремя, в том числе, и ставить точки… Оставшись одной и теперь уже абсолютно самостоятельной, недавно ввергла себя в очередную кармановыворачивающую и, вообще, почти мужскую авантюру – купила телевизор «Daewoo», который повлек за собой приобретение еще целого ансамбля атрибутов: проводов, разъемов, кабелей, антенны и, естественно, табуретки. Из всего перечня бесценных причиндалов надежней всего оказалась табуретка. Из-за постоянного отключения света и колебаний напряжения сначала расплавились кабель, потом перегорел какой-то усилитель на антенне… Так что смотрю два не интересующие меня канала, а остальные на днях отрегулирует сосед дядя Коля – он все умеет. Но зато у меня свой собственный фирменный телевизор. Я его уже почти люблю. А запах!.. Вам нравится запах фирменных вещей: запах в нулевых иномарках, запах в фирменных ггалантерейных магазинах, даже запах чернил для дорогих авторучек? А еще мне нравится запах беловых товаров: качественной канцелярской бумаги, записных книжек в кожаных переплетах или запах пакетов для котоновых маечек «Diesel». Духи я тоже люблю, особенно те, которые напоминают неожиданные туманы, или, наоборот, какие-нибудь тревожно-нервозные откровения. За стеной у соседей мерно пробили настенные часы. Водопроводчик говорил, что колокольчик в них сделан из особого сорта швейцарского фарфора. Звон действительно очень приятный – хорошо, что по утрам я его слышу первым, а уж потом – пулеметный расстрел своего будильника. Вчера будильник переставила на подоконник, а его место заняла новая абсолютно ненужная ваза темно-синего матового стекла фирмы «Изи». Она настолько несвоевременная и дорогая для меня, что расскажу об этом поподробнее. Я работаю в гигантском коммерческом объединении, которое, вопреки здравому смыслу, почему-то прогрессирует, - наверно потому, что большинство сотрудников – мужчины. Так вот, один из них, по-моему, порядочный балбес моего возраста, уже два-три месяца пялит на меня глаза самым нахальным образом, где бы мы ни встретились. При этом мы почти не знакомы – он работает на шестнадцатом этаже в плановом отделе, а я – внизу, в более простых апартаментах. Я, естественно, спинным мозгом чувствую, что интересую его как женщина, но в его взгляде определяется и какое-то классовое превосходство, особо неприятное для бывших советских женщин. Дурачок, он так и не поймет, что разведенная женщина, если она к тому же и молода, автоматически окружает себя аурой неприступности и удивить ее очень сложно. И, тем не менее, вечером случайно и одновременно мы очутились в одном довольно дорогом магазине. Я рассматривала кожаный футляр для сигарет, а он – мои ноги в очень удачных чулках, которые я почти профессионально продемонстрировала, не обращая на него внимания, кстати, и для того, чтобы несчастный убедился, что у меня на пятках нет лейкопластыря (правый голеностоп у меня в прошлом травмирован при лыжном катании в горах, но я думаю, он это не заметил). Чуть погодя, я подошла к прилавку, где стоял он, равнодушно попросила показать мне вазу, также его интересовавшую, и, деликатно выждав снисходительную паузу (пусть напоследок насладится), оплатив чек, и три девушки с картонными улыбками поздравили меня с покупкой. Уходя, мы встретились взглядами, и я впервые заметила, что глаза у него детские и разного цвета. Ну вот, теперь до конца месяца у меня не хватает денег, правда, Аська обещала одолжить. Она вообще необычайно добрая девчонка, хотя и ветреная. Асе около двадцати восьми лет. Отец погиб на Памире, когда она была если не маленькой, то еще и не взрослой. Мама вышла замуж за тюменского предпринимателя и уехала. Аська в то время только окончила школу; ее миром были книги по альпинизму, ботинки с кошками, лыжи, ледорубы и фотографии отца. В те далекие трагические дни мама срочно вылетела по телеграмме в Ош, а далее – в Предгорье. Коллеги отца и очевидцы рассказали о грустной истории гибели ее мужа: прокладывая новый маршрут в леднике, был он накрыт лавиной, сходящей весной в своем привычном кулуаре. Тщетно искали все контрольно-спасательные службы Предгорья и только летом друг отца, местный сапожник Зураб, отыскал его. На данную немедленно телеграмму пришел ответ: «хороните на месте…» Есть такое кладбище на Памире… Зураб хоронил его сам. Потом купил две рельсы, сварил крест и, не снимая кожаного фартука, поставил у изголовья. Сапожник в селенье пользовался странной славой. Безукоризненно честного и крупного альпиниста, сказочно сильного неженатого Зураба считали душевнобольным. Дети побаивались, старики молча уважали, молодежь сторонилась, включая «новую и крутую». В раннем школьном детстве Зураб, подражая сверстникам, подстрелил из самодельного арбалета белку. Он видел и запомнил на всю жизнь мелкую дрожь сжимающихся коготков умирающего зверька. Случай чудовищным образом отразился на детской психике – мальчик стал нелюдим, неделями пропадал в горах, и сумрачное настроение не покидало его долгие годы. Будучи взрослым, Зураб купил у заезжего туриста беличью шапку и… похоронил ее на месте погибшей белки. В те годы в краю мужественных и суровых людей эпизод этот казался более, чем странным. Однако в самых сложных горноспасательных ситуациях руководство альплагерей обращалось к нему. Немало народу он снял с вершин, вытащил из трещин и завалов, а потом, как ни в чем не бывало, надевал фартук и заканчивал начатую работу. Зураб был без левого глаза, с тяжелым рваным рубцом на лице, сильно хромал. Южный склон Тусиян-Дара в известные годы сильно привлекал альпинистов своей экзотичностью и сложностью, но более «пытливые» оказывались браконьеры, знавшие о существовании семьи барсов в этих краях. Зураб тоже знал о них. Он знал их каждый спуск, каждый след и тропы; семью животных он считал своей. Как известно, взять крупного зверя в горах – задача почти утопическая. Вот тут и были выдуманы капканы, количество которых возле подножия и на звериных тропах весной значительно увеличивалось. Кто их ставил и как – остается догадываться, только цековские «Уазы», намесив грязи в ущелье, практически всегда уезжали, несолоно хлебавши. И, наверно, не потому, что звери слишком мудры, а потому, что жил в Предгорье сапожник с добрым по-детски грациозным сердцем: уходя на недели в горы, он захлопывал дьявольские механизмы. Так, однажды, значительно выше подошвы горы Зураб нашел попавшую в капкан крупную лесную кошку. Подкрасться к ней незамеченным – для человека невозможно. Зураб смял в фартук обессиленное, но еще более агрессивное животное, и сапожным ножом открыл капкан. Долю секунды, торжествуя справедливость, он поднял голову – зверь ударил в лицо; одновременно прогремел выстрел браконьера-снайпера, разбившего Зурабу коленный сустав… Кошка уходила медленными увечными прыжками, оставляя на дерне и снегу вишневые отметины и клочки шерсти. Едва очнувшись, сапожник перетянул колено ремнем от фартука, и в его теперь единственном глазу отражалось равнодушное небо… На большой высоте небо лишено той озоновой пелены, через которую мы смотрим на него снизу, и от того оно кажется очень насыщенным и темным. Этот эффект хорошо знакомый горнолыжникам и альпинистам.
*** Прошли годы, но так и жил себе этот странный человек: ходил в горы, рубил хворост, тачал нехитрые сапоги, помогал инструкторам. Однажды в дверь его дома постучали – на пороге стояла группа туристов. Просьба заключалась в следующем: подогнать горнолыжный ботинок девушке, подвернувшей ногу, подремонтировать клипсу, заменить стельку и, в общем, сделать все, только, чтоб не было больно. Гостей Зураб пригласил к столу, нарезал сыр, хлеб, открыл консервы, принес молока и вина. Затем достал из чулана куски чепрачной кожи, смастерил супинатор, подпяточник и попытался приладить к ним старую стельку. Этот прием не удался - пришлось вырезать новую. Наконец в конце работы, помогая девчонке устоять на одной ноге, обул ее маленькую ногу. Ботинок перестал давить – можно было даже пройтись по горнице, но боль осталась. Зураб внимательно осмотрел ногу – травма нуждалась в лечении. Подвыпившая компания с удовольствием смаковала экзотику жилища и стола сапожника, нахваливая его руки и удачную погоду – не заметила, как он, надев горные ботинки, тихо вышел из хижины. Путь его лежал через малый хребет – к приятелю-аптекарю, жившему по ту сторону горы. Медленно поднявшись на вершину, Зураб оглянулся: слева от него, словно вереница окаменевших мамонтов-альбиносов, брел куда-то на северо-запад хребет Тусиян-Дара; неожиданный порыв ветра бросил в лицо хрустальную пыль и, тут же успокоившись, обнажил медно-догорающий закат. Справа уже в темнеющем небе, таяла белая полоса, которую обычно оставляют за собой реактивные самолеты. По степени размытости полосы Зураб определял время. Стабильный рейс Ош-Душанбе опаздывал из-за снегопадов. В косматой голове начинающейся метели мерцало окошко сакли аптекаря. Аптекарь еще менее многословный, чем сапожник, недолго рылся в мешках и вскоре отвар был готов. Обратный путь был недолог – возвращаться всегда легче. Успокоившись, наблюдавшая за ночным путником, луна глубоко зевнула и, накрывшись облаком, исчезла. Хруст снега ближе к полуночи стал более отчетлив. Собака, давно почуявшая Зураба, сухо приветствовала его. Свежий снег на дворе был изборожден развернувшимся и уехавшим вездеходом. Дом был пуст, стол прибран. Однако звериная интуиция и слух сапожника не утверждали одиночества. Отдернув занавеску, на кровати обнаружилась спящая девушка в одном носке. Смочив лекарственным раствором куски ваты и бинта, Зураб осторожно наложил повязку на голеностоп девушки. Неожиданно две поразительно худые руки, сомкнувшись на шее, привлекли его к себе… В окно смотрела первая утренняя звезда; на полу лежала маленькая старая стелька из горнолыжного ботинка… Утром не знавший, как себя ведут в таких ситуациях, окончательно потерянный Зураб не встал, когда проснулась девушка; он даже не смог окликнуть ее при посадке в автомобиль, приехавший за ней. С распластанным сердцем сапожник еще не понимал, что случилось с ним, и того, что он отныне навсегда принадлежит этому случаю. Медленно убирая двор, Зураб старался не заметать следы вездехода, украдкой смотрел на дорогу и ущелье, в котором оттепель раскатывала рулоны тумана. Завидев своего кормильца, целый колчан воронья черными треугольниками воткнулся в снег палисада. С крыши съехал подтаявший снежный пирог. Удивленный своей продолжительностью день то прятался, то появлялся у розовых верхушек гор. С высоты было отчетливо видно, как из сакли выбежал человек без ватника и привычного фартука, как, не ожидавшая такого поворота дел, собака бросилась за ним, затем, остановившись, обернулась на непритворенную дверь, ударила себя хвостом и побежала за хозяином. Зураб бежал по целинному снегу, пытаясь сократить путь и помогая себе руками. На отлогих спусках оба катились кубарем, пытались плыть и снова бежали и карабкались. А вот и заветная перемычка малого хребта! Они успели!.. Над северным склоном Тусиян-Дара небо атаковала мигающая красная точка, оставляя за собой знакомую белую полосу…
*** На днях заходила Ася. Развеселая, разудалая, влюбленная. Целый вечер рассказывала о своем новом кавалере. Ну, до чего ж мы смешные, бабы. «Ты знаешь, ты знаешь, какой он?! Во-первых, в постели – лапочка! Во-вторых, во-вторых, мне кажется, если грянет война, то он встанет с этой самой постели и пойдет на войну! А другие лягут в больницы, добьются справок и освобождений. Вот какой он!..» Мы смеялись до икоты (хорошо, что сегодня не пятница). Потом пили чай и тихонько спели нашу любимую песню, написанную ее отцом:
Я рассказывал другу однажды, Что бывает весна в феврале, И о том, как с любимой подругой Я купался в снегу на горе. И о том, как на грустных вокзалах Электрички кричат по утрам, Как ищу я в пустеющих залах Нежно-снежную девушку там. Поцелую твой розовый выдох, Прикасаясь к татарским глазам, Я тебя увезу на Бескиды – Нашей боли и радости храм. И помчит нас метель и дорога, Разорвет сонный серый рассвет, Рассосется туман понемногу, Нарисуя в окне твой портрет. Я тебе расскажу о лавинах И о горных тревожных хребтах, И о замшевых теплых долинах, И о маленьких желтых цветах. В сердце в гости приду, если можно Вытру жизни своей циферблат, И все стрелки тайком, осторожно, Поверну лет на двадцать назад. И тогда загудит под ногами, И уйдет, оторвавшись, земля, И любовь, и снега, как цунами, Увлекут и обнимут тебя. Я тебя позову на канатке, Стынет голос, но я закричу, Как тебя я люблю без оглядки, И о том, как тебя я хочу. Я рассказывал другу однажды, Что бывает весна в феврале, И о том, как с любимой подругой Я купался в снегу на горе.
Глаза у Аськи были веселые и ярко-рыжие с легкой ржавчинкой у зрачков, но лицо вдруг стало серьезным. Не поворачивая головы, она спросила: «В апреле лечу к отцу на Памир… Составишь компанию?» Я была поражена не смыслом слов, а изменившимся тембром ее голоса после пения. Ася боялась отказа, но я утвердительно кивнула. Мы внимательно посмотрели друг на друга и вновь по-девчоночьи рассмеялись. Аська, заливаясь, фантазировала: «Ты помнишь, как это бортпроводницы мелют: «Экипаж вас приветствует от имени Ордена Трудового Красного Знамени Управления гражданской авиации на борту самолета ТУ-134, выполняющего рейс по маршруту Киев-Душанбе-Ош. Во время взлета, набора высоты, посадки и руления – просьба не вставать со своих кресел и пристегнуть привязные ремни!» На последнем слове Аська сделала жест, словно лупит нагайкой! Мы снова истерически смеялись. Самолет в юность… самолет в прошлое… А может в будущее? Прощайте!.. Кестнер |