Александр Максимов

Только тогда

Ты отставил рюмку в сторону. Ты ещё не пьян и, может, поэтому поймёшь меня... Не знаю, с чего начать - ведь понимаешь, трудно говорить всю правду (без остатка, без красивых слов и жестов). Твои руки огрубели за эти годы, а душа куда-то спряталась, не захотела впутываться в мясорубку действительности... Всю жизнь искал ты правду, но знаешь, ведь правда как одержимая гонялась за тобой, а ты убегал от неё, убегал. Пожалуйста, дай договорить... Признайся, что это было так.

Однажды рано утром - это было летом, не помню какого года, но очень давно - ты с какой-то воодушевлённой радостью поднял меня с кровати. Ты хотел показать, как поёт восходящее солнце... А я зевал широким, равнодушным ртом. Ты смотрел то на солнце, то на меня, пытаясь понять мои не проснувшиеся глаза и попытки маленького ребёнка скрыть зевоту и равнодушие. Я изо всех сил пытался не разочаровать тебя и доказать, что я твой сын, твой настоящий сын. Я стиснул зубы и заставил себя смотреть в строну солнца. Но ты ведь знаешь, организм ребёнка лгать не умеет: всё говорило во мне - и глаза, и растрёпанные волосы, и мятая пижама, и нарисованный зелёным фломастером солдатик на левой руке, - что для меня нет солнца и песни тоже нет... А ты говорил - и с такой патетикой - о сладкой песне солнца... Я боялся заглянуть в твои глаза, боялся, если я встречусь с тобой взглядом, то ты уличишь меня в ужасном преступлении - в неумении так же красиво восхищаться утренним светом как ты. Ты так внезапно ушёл и оставил меня одного на балконе - без слов, без упрёка... Я тогда хотел спрыгнуть с балкона, но побежал в свою комнату и упал лицом в подушку. Кусая себе губы, я громко рыдал, специально громко, чтобы ты услышал и простил меня... Но никто не пришёл в мою комнату. Я встал с кровати, подбежал к своим игрушкам, лежащим на полу, и до невозможности громко - чтобы ко мне пришёл ты - стал складывать их в огромную коробку. Но потом, весь преисполненный ярости против своего детства и неумения красиво говорить и восхищаться, я ломал своих пластмассовых солдатиков, откусывая им руки, ноги, головы.

Наступил обед. Пришла мама от бабушки. Ты вошёл в мою комнату, чтобы позвать на обед... Ты посмотрел на меня, но глаза твои ничего не говорили... А я специально разбросал по комнате руки, ноги и головы своих солдатиков... Но ты лишь позвал обедать.

Извини, всё это - ненужные подробности, наверное. Но ты ведь сам хотел услышать правду о том, что думал я раньше о тебе.

Ты часто приходил домой пьяный, ругался с матерью; говорил, что тебя никто не понимает, и ты ходишь словно по пустыне и никого не видишь. Мне казалось, что мир был переполнен такими же людьми как я, которые не способны понять тебя... Я ненавидел себя за это.. иногда я думал, если умру, то тебе вдруг станет легче и ты простишь меня, маму и всех людей... Я был глупым мальчиком…

Помнишь, мы шли по проспекту, чтобы купить маме подарок на день рождения? Ты мне весело что-то рассказывал, но внезапно тебя толкнул какой-то уже немолодой и бичеватый человек - и так сильно, что ты упал прямо на асфальт. Ты поднялся, но ничего не сказал, ничего; посмотрел с разочарованием на того человека, а он уходил, не извинившись. Я ждал, ты накинешься на него, начнёшь бить или сделаешь что-нибудь; но ты стоял, а потом мы пошли дальше... ты так же весело продолжал что-то рассказывать. В тот день я впервые возненавидел тебя, впервые.
По твоей левой щеке бежит слеза, падает в рюмку. Ты опустил голову - без права её поднять... Не надо так... Я встаю и собираюсь уже уйти, но сразу же сажусь - я забыл сказать...

Отец, я не сказал, что однажды, к сожалению, только однажды я смог тебя понять... Помнишь, на этом месте, где сейчас сижу я, сидел твой отец... Помнишь, как он сходил с ума... когда ничто не предвещало этой беды. Он сидел, ел суп, рассказывая какой-то анекдот... но он так и не успел рассказать его до конца: глаза деда вдруг забегали со скоростью света в разные стороны, он начал произносить какие-то непонятности... Минут пять он произносил что-то невнятное с ужасной резкостью... Мне стало жутко, тогда я впервые стал свидетелем внезапного умопомрачения, внезапного исчезновения из действительности. Я даже не мог плакать... Я смотрел то на деда, то на тебя, ища помощи от сумасшествия твоего отца. В те минуты в твоих глазах был весь трагизм вселенной... Ты не шевелился, не моргнул, пристально смотрел на деда, весь проглоченный отчаянием... Потом ты начал трясти его в исступлении, но он не переставал нести бессмыслицу с бегающими глазами... Потом приехала скорая... Потом его упрятали в психушку... Но тогда я понял тебя, но только тогда.