|
|
Из песни слово выкидывали У ОРУЭЛЛА В РОМАНЕ «1984» действует специальная служба по исправлению прошлого. В соответствии с каждым колебанием генеральной линии историки и журналисты переписывали заново учебники и газеты, меняя оценки и вычеркивая ошельмованные имена. Советская действительность была такова, что писателю практически не пришлось ничего и выдумывать… Но Оруэлл вряд ли был настолько знаком с нашими реалиями, чтобы заметить, например, систематическое исправление … ставших народными песен. А оно тоже имело место, поскольку песня, как и всякий другой словесный жанр, считалась орудием коллективной пропаганды и агитации. А также, как добавил бы Ленин, коллективной организации. Это уже в другой антиутопии – «Каллокаине» шведки Карин Бойе – репрессируют группу людей только за то, что они собирались на квартире и пели задумчивые песни. НУ, С ЗАПРЕЩЕННЫМИ ПЕСНЯМИ вроде баллад Галича все ясно – за них (в случае публичного исполнения) у нас как минимум требовали стереть запись, как максимум могли осудить по «антисоветским» статьям. Но ведь и отнюдь не все, что не запрещено, было в те годы разрешено! То, что какие-то тексты давно разошлись в народе, еще не означало, что они не подлежали начальственной правке. Скажем, строчки из «Гибели Варяга» в оригинале звучат так:
В советское время решили, что последние два слова отдают явным расизмом, и в массовых сборниках попросту выкидывали неудобный куплет (благо песня и так была слишком длинной). А вот в одном издании, призванном «бережно сохранить русское песенное наследие», строчку с чертями заменили на следующую:
Отсутствие рифмы горе-редакторов, как видите, не смущало. Японская тема в песнях подвергалась правке и в дальнейшем. Борис Ласкин написал своих «Трех танкистов» со следующими словами:
Вскоре наверху сочли, что упоминать конкретного противника неполиткорректно (после Халхин-Гола Япония, как и Германия, стала почти другом СССР) и заменили самураев неопределенной «вражьей стаей». Каковая и воспроизводится в песенниках до сих пор. Впрочем, редактированию «Три танкиста» подвергались не только сверху, но и снизу. Мой отец, служивший в армии с 1934 по 1937-й, рассказывал, что у них в строю вышеназванный куплет завершали такой строчкой:
Имелся в виду день принятия Сталинской конституции – 5 декабря 1936 года, когда якобы и случились упомянутые в песне события. Бойцов не смущала звучавшая парой куплетов раньше строчка «на траву легла роса густая»… Что касается гражданского населения, то оно тоже внесло свой вклад в популяризацию любимой песни:
Жаль расставаться с Дальним Востоком, потому припомним еще один связанный с ним текст. В те же 30-е был очень популярен гимн Особой Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА) с таким припевом:
Когда в 1938 году маршала Блюхера, только что бившего самураев у озера Хасан, мордовали в застенках как японского шпиона, припев зазвучал иначе:
Интересную «эволюцию по причине революции» претерпел марш русской армии, сопровождавшийся припевом:
Красные бойцы уже шли «за власть Советов», и кроме того, до середины 20-х в этой песне имелся и такой куплет:
Две самые духоподъемные песни 30-х годов – «Марш веселых ребят» и «Москва майская» – подвергались незначительной, но символичной правке. В первой припев начинался словами «Нам песня жить и любить помогает». Было признано, что есть дела поважнее любви, и песня помогает советским людям «строить и жить». Из «Москвы майской» теперь помнится лишь первый куплет – «Утро красит нежным светом». А их было много – про день, вечер, ночь и следующее утро. Оно наступает, когда «Бьют часы на Спасской башне». Кто-то счел недопустимым упоминание религиозного праздника даже в косвенном виде, и строчка обрела такой вид: «Бьют часы кремлевской башни». ЕСЛИ В СТАЛИНСКИЕ ГОДЫ вычеркивали всяческие упоминания о «врагах народа», то после ХХ съезда стали выкидывать из песен самого «отца народов». Вместо «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет» запели «Когда суровый час войны настанет и нас в атаку Родина пошлет». А «Артиллеристы! Сталин дал приказ!» заменили нелепым «Точный дан приказ!» – как будто приказы могут быть и неточными… Преждевременно пострадал тогда и товарищ Мао, хотя «великая дружба» с Китаем продолжалась еще несколько лет.
(«Москва – Пекин» Вано Мурадели и Михаила Вершинина, 1951). В сборнике 1962 года «Поет советская страна» строчка с рефреном заменена безличной: «Дружба навеки в сердце у нас». Хрущев с его ударением на последнем слоге никак не мог заменить Сталина… Потом в силу изменившейся конъюнктуры выкинули уже и всю песню. Боязнь обидеть соседей распространялась и на страны, граничившие с СССР на юго-западе. «Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна» заменили строками из последнего куплета той же песни: «Не нужно мне солнце чужое, чужая земля не нужна». Впрочем, дело скорее было именно в Африке, чем в турках – с Черным континентом и вообще с «третьим миром» тогда носились как с писаной торбой. «Напиши мне, мама, в Египет», «Куба, любовь моя», «Воспоминание об Алжире», «Моя Индонезия» – только по названиям можно изучать историю советской внешней политики… А как насчет Франции, к которой у нас всегда было особое отношение? «Воспоминание об эскадрилье «Нормандия» политической темы не касалось, за исключением строчек:
Не поддайся обману, французский собрат…Музыкальная цензура увидела в этом нежелательный намек на холодную войну, и тогда Марк Бернес стал петь нечто нейтральное: «Говорю я: - Будь счастлив, французский собрат…» А незадолго до смерти певца исчезла из его репертуара целая песня с памятным рефреном:
Хороший друг Ив Монтан, чье имя звучало в первой же строке, поссорился с Кремлем из-за Чехословакии, и также надолго стал неупоминаемым. В 80-е годы фирма «Мелодия» выпустила три замечательных пластинки со старыми записями Утесова, в том числе и с одесским «блатным» репертуаром. Но цензура нравов, увы, не пропустила строфу из «Контрабандистов» на стихи Багрицкого:
А вот пример того, как остались несколько слов, а сама песня была выкинута. Сейчас, во время флирта трех славянских государств, без конца повторяют: «Белоруссия родная, Украина золотая!». Владимир Луговской и Евгений Долматовский написали это осенью 1939-го, совершая вместе с РККА поход против «панской Польши», гибнувшей под натиском Гитлера.
В ПЕРИОД ГОРБАЧЕВСКОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ, как известно, убирали из фильмов, печатных и звучащих текстов всякие намеки на употребление алкоголя. Кроме этого, зачем-то стали переписывать слова песен гражданской войны. Идет документальный фильм про 20-е годы, звучит «Белая армия, черный барон», и вдруг вместо хорошо знакомых строчек
слышу нечто несусветное:
Борцам за разрядку и всеобщий мир невдомек было, что Красная армия создавалась именно ради «мирового пожара», а программа РКП(б) 1919 года видела будущее человечества как без «опиума для народа», так и без мест заключения. …А впрочем, чему тут удивляться, если главная государственная песня на слова Михалкова исполняется у нас уже в третьей редакции? И кто поручится, что вслед «Третьему Риму» не придет четвертый? Напомню, что композитор Виктор Белый, высокомерно третировавший когда-то Оскара Строка за куплеты про черного барона, в 1950 году на пару с поэтом Ильей Френкелем состряпали «Марш в защиту мира», слова и мелодия которого уж очень напоминали ту самую песню:
|