Что там в шуме ветра –
слабый вздох иль плач?
Мокнет на газоне худенький скрипач.
Взгляд его неясен, руки, как земля,
У размокшей шляпы вислые поля,
И поет, и плачет, доверяясь мне,
Старенькая скрипка об одной струне.
– Заходи, погрейся… Чайник на плите…
– Мне отныне в мире места нет нигде.
– Все-таки обсохни, что же мокнуть тут…
Улыбнулся смутно: «Не по мне уют».
Я решилась: «Кто ты?» Слышу, чудь дыша:
– Отшумелой жизни нищая душа.
Так сказал – и канул. Только мрак и дождь.
Никаких загадок не откроет ночь.
Замерли все звуки. Зябко мне в тиши:
Что же это будет? Как же – без души?
Бледный и несмелый, первый луч в окне.
Отразилось робко что-то на стене,
Пригляделась ближе – на краю окна
Той, пропащей, скрипки слабая струна.
Что за знак прощальный – в нем укор… привет?
Все ж остался отзвук, и остался свет.
И по этой мете, вечный путь верша,
Нас еще отыщет странница-дуща.
Октябрь 1996
2
Во времена, что к истине
глухи,
Где правду не сыскать и на просвет,
Ко мне пришли они, мои стихи,
Больные дети никудышных лет.
Я их жалела: почему сейчас,
Когда без боли не о чем писать?
Мой первенец, не поднимая глаз,
Ответил, что пришел меня спасать
Чтоб лгущим в унисон мне не
солгать
(Прилипчивой, чем ложь, нет зла на свете!),
На скрипочке простой он стал играть,
И повторился чистый звук в сонете.
Скромны стихи – а все ж
отвергнут ложь.
И уж, по крайней мене, сокроют,
И выдаст фальшь – строки невнятной дрожь,
И ритм, как сердце, сникнет в перебоях…
Они пришли – с тал
нестрашен страх,
Лишь в истинном с тех пор я нахожу отраду.
Как ни искусна ложь, слышна она в стихах,
Благослови, поэзия, на правду!
