Юрий Гайдук

Физика Учебник для 9 класса

40 симфония Моцарта, как и любая другая близкая к сердцу мелодия, располагает к добрым воспоминаниям… 

Читатель!  Поставь диск с волшебной музыкой симфонии № 40 Моцарта или другое орудие звукозаписи, которое несет в себе возмездие над музыкальной необразованностью. Погрузись в прекрасное царство загадочной тональности соль минор и наслаждайся моей историей… прости, музыкой Моцарта.

Movement One - Molto allegro  

Это произошло зимой в 19.. году. Пять последних дней декабря и два месяца гомельской мягкой зимы. Здесь нет колючего ветра и страшной метели. Снег большими мокрыми хлопьями медленно опускается на тротуары, превращаясь в несмелый наст, хрустящий под ногами, в любую минуту готовый предстать в ином образе - непозволительной грязной жижей.

Я оканчивал школу, и все комсомольско-школьные мероприятия меня интересовали мало. Но новогодний бал, организуемый Комитетом ВЛКСМ, мы решили почтить своим присутствием. Выразительно посмотрев на комсорга, "классная" строго предупредила нас, что выпускники, будучи комсомольцами, не имеют права не выполнить комсомольское поручение. И мы пристыженные (можно подумать!) пообещали достойно встретить новый год в кругу большой комсомольской школьной семьи. На что она молча кивнула в ответ, подарив нам скептическую улыбку.

Юрий Антонов в полном своем репертуаре пытался пробудить наше воображение и представить девушку, вышедшую из мая летящей походкой. Звучали неуместные в новогодний вечер "Снегири". И когда раздались первые ноты прекрасной мелодии "Несет меня течение", я вдруг увидел, застенчиво стоявшую точную копию Татьяны Самойловой из фильма "Летят журавли", которую, не раздумывая, пригласил на танец.

Я обнял её, и сквозь плотную ткань бежевого платья-трапеции, почувствовал её притяжение, а её чёрные волосы, касаясь моего лица, пахли свежестью утренней зари. Её губы были где-то рядом – горячее дыхание разливалось во мне, и согревало меня в большом прохладном зале, подчеркивая всю серьёзность пришедшей зимней строгости.

Её звали Кроха. Ира Кроха. Кроха – это фамилия. Маленькой она не была. Но от природы она была стеснительна, и потому не заметна, словно фамилия сковала её путами скромности и делала её меньше, не внешне, а внутренне.

Училась она в 9 А. Школа у нас была большая: девятых классов - пять, десятых - четыре, да ещё с первого по восьмой столько же. Поэтому неудивительно, что раньше, я её не видел.

После новогоднего вечера она разрешила мне проводить её до дому. И наше быстрое, ограниченное родительской заботой позднего не гулянья под луной, свидание состоялось. Ведь это было аллегро!

Мокрый снег налипал на наши лица и одежду и медленно таял. Она постоянно отряхивала свою кроличью шубу от снега, и её варежка скоро намокла. Поэтому ей пришлось её снять. А я подумал, как кстати этот мокрый снег, который казался вначале раздражающе липким, в одночасье превратился в восхитительный снежный мир, в котором есть только я и она. Я взял её руку, чтобы она не озябла. И мы, как первоклассники на линейке, пошли гулять между серо-белыми кварталами домов, совсем не в ту сторону, где она жила, хоть так удлиняя наше скоротечное свидание, весело болтая о том, о сем.

– Так это вы над нашей классной измывались? - она игриво посмотрела на меня.

– В смысле? – не понял я.

– Да кто-то из девчонок ваших рассказывал, что на уроке физики вы её голову чем-то протыкали,– она улыбнулась, а я засмеялся.

– Ира… 

Она меня перебила:

– А меня все зовут Крохой,– произнесла с некоторым сожалением.

– Ну, если тебе приятно, я тоже буду звать тебя Крохой.

– Нет, зови меня по имени… Мне очень нравится, как ты его произносишь,– она крепко сжала мою руку,– так расскажи, что у вас там случилось?

– Во-первых, это было год назад, в девятом классе, а во-вторых, там ничего особенного не случилось, а в-третьих, мы уж точно были все уверены, что всё уже забылось.

 – Да вот не забылось. Это же было связано с дырками? А мы сейчас как раз изучаем эти дырки, ну и из наших кто-то вспомнил…

Надо сказать, что учительница по физике, классный руководитель 9А имела колоритные еврейские имя и фамилию - Добба Самуиловна Ливер, над которыми мы постоянно посмеивались: Боба Самуиловна Ливерная Колбаса. Это была дородная женщина маленького роста. На уроках, близоруко щурясь, она очень толково и подробно объясняла тему, которую забыть было уже невозможно. Она была страстной поклонницей творчества Моцарта, и считала, что только под его талантливую музыку можно усвоить весь учебный материал, в том числе и по физике. Поэтому все свои уроки она проводила под тихо звучащую музыку Моцарта. Она имела еще одну очень странную привычку дёргать головой, когда увлекалась своим рассказом на уроках.

И я почти дословно, используя снежный покров под столбами фонарей как школьную доску, рассказал эту весёлую историю. Ведь это было аллегро!

В тот день мой одноклассник и сосед по парте Коля Цветков, сидевший за последней партой вместе со мной возле окна, почему-то решил на уроке физики пересесть за вторую парту, где стоял диаскоп.

Добба Самуиловна как обычно начала урок с обсуждения изученной темы. Вызвав кого-то к доске, сама разместилась на свободной парте в центральном ряду справа от меня. И я боковым зрением принялся наблюдать за ней.

Она сняла очки и, опустив голову, через стекла очков как через лупу, то приближая их к глазам, то опуская к столу, долго рассматривала какую-то надпись на столе. Потом, глубоко вздохнула, зачем-то глубже натянула парик на голову, посмотрела на замолчавшего нашего коллегу-одноклассника и сказала:

– Прекрасно. Вопросы есть? Вопросов нет. Нет их и у меня. Садитесь отлично,– и шумно, с грохотом упавшего стула (мы все разом повернули головы в её сторону), поднялась. Определенно, этот день был не её.

– А теперь дети,– она всегда и всех, в том числе и старшеклассников, называла детьми,– мы рассмотрим интереснейшую тему: "Полупроводники".

Стоя на возвышенном месте возле доски, она, словно с амвона, обвела нас повелительным взглядом, протянула руку к пульту и с благородным достоинством щелкнула выключателем. Зашумел двигатель, и тяжёлые синие шторы чинно погрузили нас в загадочный мир электронов и полупроводников. Другой щелчок, и первая часть 40 симфонии Моцарта вместе с полупроводниками начала покорять наши умы. Еще один щелчок, и поток света диаскопа выхватил схему и силуэт нашего педагога.

– Итак, дети, на свете есть такие необыкновенные материалы как германий и кремний. Эти материалы физики называют полупроводниками. Они очень похожи на цинк или свинец, и поэтому имеют такой же металлический блеск. Но,– здесь она сделала паузу,– их электрические свойства резко отличаются от свойств металлов. Я не ошибусь, если скажу, что зависимость сопротивления полупроводников от освещения и нагревания связана с внутренним строением этих материалов.

Как показано на этом рисунке,– учительница ткнула указкой в светящуюся схему на доске, - в кристаллах германия, а также кремния, атомы располагаются именно так. Каждый из атомов германия окружен четырьмя другими атомами, с которыми он связан ковалентными связями. Свободных электронов в кристалле нет. Цветков,– она обратилась к сидящему за второй партой Коле Цветкову,– рядом с Вами лежит еще одна схема, вставьте её пожалуйста в диаскоп.

Коля кивнул, вставил рисунок, который тут же отобразился на доске. И вместе с рисунком легло чёткое изображение, помещенного Колей в диаскоп остро отточенного карандаша, который в поле зрения Доббы Самуиловны, к счастью, не попал. В виде большого копья изображение карандаша начало медленно двигаться к тени головы Доббы Самуиловны, которая почти совпадала с настоящей головой.

– Спасибо Коля,– она повернулась к схеме и вновь приложила указку к доске.

– Итак, дети, вот она схема кристалла с ковалентными электронными связями при очень низких температурах. Однако при нагревании или освещении кристалла некоторые электроны приобретают избыточную энергию и становятся свободными электронами. Сейчас мы попросим Цветкова показать нам еще одну схему. Коля вздрогнул, и копьё на доске замерло.

– Вставьте, Коля, если Вас не затруднит, теперь уж последнюю схему.

– Нет, нет, нет, не затруднит, Добба Самуиловна,– любезно откликнулся Коля, и вместе с этим рисунком вновь возникло копьё, которое теперь замерло совсем близко, в нескольких сантиметрах от головы Доббы Самуиловны.

Улыбнувшись Цветкову, она сказала:

– На этом рисунке показан только один свободный электрон, но атомов в кристалле очень много, поэтому при нагревании или освещении кристалла, в нём появляется много свободных электронов, следовательно, возрастает его электрическая проводимость…

Копье вплотную подступило к голове учительницы. Мы затаили дыхание, напряженно ожидая дальнейшего развития событий. Не замечая над собой "орудия убийства", она с увлечением, подёргивая головой, продолжила:

– Освободившийся электрон уходит со своего места, которое находилось в системе связей между атомами. В этом месте образуется вакансия, то есть незаполненная электронная связь, называемая дыркой.

В этот момент копьё зашевелилось и очень аккуратно и методично начало втыкаться в голову Доббы Самуиловны. Мы несмело захихикали, а она, не обращая внимания на смешки, говорила:

– Число таких дырок тем больше, чем больше свободных электронов появится в кристалле в результате его нагревания или освещения. Следовательно, число дырок в кристалле полупроводника, как и число свободных электронов, зависит от внешнего воздействия на кристалл.

Удар копья,– и голова Доббы Самуиловна, как будто действительно от удара металлического предмета содрогнулась. Ещё удар, и голова вновь ушла в сторону. Как рыцарь на невидимом коне, убивая свою жертву, "копьё" Коли Цветкова терзало голову нашей учительницы. И мы не удержались и грохнули от смеха. Добба Самуиловна с недоумением замолчала, а потом спросила:

– Дети, почему вы смеётесь? А-а-а, я догадываюсь,– здесь копье замерло,– вы над дырками смеётесь. Действительно это смешно,– она хохотнула, а копьё с новой силой поразило свою жертву, и голова вновь содрогнулась,– но давайте всё-таки продолжим. Дырка ведет себя как положительный заряд. Дело в том, что недостаток отрицательного заряда…

После каждого удара копья её голова не выдерживала натиска и приходила в колебательное движение. Нам становилось невмоготу от смеха.

– Самое удивительное заключается в том, что дырка может двигаться по кристаллу подобно свободному электрону. Если к кристаллу приложить напряжение,– и вот здесь она сделала паузу, в глазах появился ужас, и не своим, а каким-то утробным голосом, она скороговоркой произнесла:

– В кристалле полупроводника возникнет электрический ток. Ой,– и дальше как Вини-Пух, которого закусали пчёлы - оёёёй… ой…оёёёй…оёёёй…

Она подпрыгнула и быстро соскочила со школьного "амвона".

– Дети, вы не смейтесь, но меня действительно…кто-то ударил током.

Последнюю фразу мы не слышали, потому что все уже "катались" от смеха, от которого содрогались стены класса.

– Вот тебе и Molto allegro 40 симфонии Моцарта,– закончил я свое повествование. Кроха смеялась естественным, жизнерадостным и в полную грудь смехом. Её смех меня все более и более очаровывал.

Успокоившись, она нежно посмотрела на меня:

– Ты знаешь, а я очень люблю Моцарта, и в особенности его 40 симфонию. Я бы слушала и слушала её. Музыка очаровательная.

Вот и повод нашелся побыть с ней наедине:

– Тогда, Ира, если ты не возражаешь, мы сделаем так. У меня есть пластинка с 40 симфонией Моцарта, ты придёшь ко мне и мы, я думаю, с удовольствием её послушаем.

Мы подошли к пятиэтажке, в которой она жила.

– Вот здесь я и живу. На втором этаже. Окна квартиры, где я живу, правда, с другой стороны дома, поэтому, я тебе их не покажу.

Я посмотрел в её глаза, в них искрился ночной свет фонарей, смешанный с белыми снежинками. Снег облепил её, и теперь я начал стряхивать с неё снег, а она покорно отдала себя всю в мои заботливые руки.

Movement Two - Andante

– О, да ты играешь на гитаре? – Кроха заинтересованно посмотрела на меня и нежно провела по струнам гитары, одиноко стоящей возле телевизора.

– Да, играю, и не только. Еще сочиняю музыку,– похвастался я.

– Да? А я стихи пишу,– тихо сказала она.

Теперь мой черед пришел удивляться:

– Здорово… Слушай, а давай ты сочинишь… Ну как-бы от моего имени, в смысле в мужском роде… Нет, авторство твоё останется, а я к твоим стихам придумаю музыку.

Она улыбнулась:

– Я попробую. Ты лучше сыграй что-нибудь.

– Что-нибудь – это своё. Не очень хочется. Потому что, думаю, это несовершенно. Ты напишешь стихи, а я напишу мелодию на эти стихи. Хорошо? А сейчас давай я тебе сыграю старую народно-походную песню "А ты опять сегодня не пришла".

Она в ответ кивнула головой, и я мягко начал перебирать струны и петь.

– У тебя красивый голос,– ей понравилось, как я пел. Глядя на обилие книг, плотно стоящих в два ряда в "стенке" местного производства тут же выразила свой восторг по поводу увиденного,– у вас столько книг! Можно я посмотрю… может быть почитать что-нибудь выберу.

– Смотри. Только…Книг много, а читать, если честно, нечего. Ну, разве что… если доверишься моему вкусу, то предлагаю взять Ефремова "Таис Афинскую". Это исторический роман.

– Ты знаешь, я не совсем люблю исторические романы, а…

Я перебил её:

– Не волнуйся, там и про любовь тоже.

Она мило улыбнулась.

– Пока будешь читать Ефремова, я в подшивках "Иностранной литературы" найду Ирвина Шоу "Богач, бедняк". Думаю, что тебе этот роман понравится.

– Послушай, а родители не придут? – взволнованно спросила она

– Да нет, они на работе,– заверил её я.

Я открыл проигрыватель "Мелодия-103 стерео", протёр пластинку. Полились чарующие звуки симфонии № 40.

Она была в простеньких джинсах и голубом гольфе. Я прижал её к себе и мягко прикоснулся губами к щеке. А потом долго-долго целовал, пока не началась медленная часть симфонии. Подняв бесценный лёгкий груз её тела на руки, я нежно опустил её на тахту. А она, закрыв глаза и закинув руки за голову, окунулась в космическую прострацию неизведанного парения над материей чуждой нам реальности. И я, в том же состоянии безразличия к окружающему миру, обхватил ее всю. Словно щупальца осьминога поглотили хрупкое тельце своей жертвы. Её маленькая грудь, аккуратно расположившись под тонкой тканью какой-то майки, как-то быстро и очень легко проникла к моей ладони. Как единое целое,– подумал я. И, так в забытьи, безудержно целуясь, мы как поток свободных электронов смешались в едином порыве новых эмоций.

Хотелось сбросить одежду её и мою. Но что-то держало…

Раздался звонок в дверь. И мы вздрогнули от неожиданности.

– Кто это? – спросила она сонным и усталым голосом.

– Не знаю,– я нехотя поднялся и пошел открывать дверь.

На пороге стоял мой родитель, вдруг вздумавший отобедать дома именно в этот  час. М-да, вот так анданте!

Movement Three - Allegretto

Мы стояли у окна и смотрели на падающий снег.

– Он как живой,– прошептал я.

– Да,– тихо ответила она.

В наши души проникал невообразимый узор снежного разума. Снежинки то исступлённо бились о стекло, прося о пощаде, то величаво и медленно кружили, глумясь над нашей не свободой. Порыв ветра, и болезненный удар о стекло. Мгновение, и скатывалась слеза.

– Давай протянем руки и сохраним им жизнь.

– Нет, нет, ты погубишь их своим теплом.

Ветер рисовал белые силуэты. И казалось, что Снежная Королева залетела ненароком, и совсем не туда, и было жаль её, потому что сказки всё-таки кончаются.

– Придет твой папа снова обедать, и я буду себя чувствовать неудобно,– она оторвала взгляд от окна и посмотрела на меня своими удивительными большуще-карими глазами. Выражение этих глаз невозможно забыть. В них были и огонь, и желание и, почему-то, боль.

– Не волнуйся, не придет. Гарантирую.

Она улыбнулась:

– Твои гарантии ничем не подкреплены. Да, ты знаешь, я в восторге от "Таис Афинской". Вот это женщина!

– Вот видишь, я рад, что тебе понравилось. Оказывается, и исторические романы можно читать…Ну что… Моцарт? – я подошёл к проигрывателю.

Она грациозно дёрнула головой, и черные волосы в такт её смеху рассыпались на плечах:

– Ну конечно!

Она была в юбке из тонкой ткани и в мужской рубашке. Это зимой-то! Как-то холодновато ей, подумал я. Усадив её к себе на колени, и нежно прикоснувшись к худеньким ножкам, я ощутил лёгкую шероховатость кожи. Она была без колготок! Даже не удосужилась их одеть. А впрочем, наверно, и не захотела обременять себя лишней одеждой: от её дома до моего – три минуты ходьбы.

Я крепче прижал её к себе, а потом поднял на руки и положил на тахту. Медленно расстегнул пуговички на рубашке, и ладонь почти непроизвольно, сама захватила нежнейшую ткань груди. Я перестал дышать, а потом начал задыхаться от восторга. Её било мелкой дрожью. Но как нам было хорошо!

Она лежала вся нагая с закрытыми глазами. Маленькая красивая грудь с упругими смуглыми вздрагивающими точечками. И я накрыл её своим телом, может быть неумело, может быть некрасиво. И также неумело, и так же некрасиво открылась для меня она. Она обнимала меня, сжимая всё крепче и крепче, как будто не хотела со мной расставаться. Мои руки обвили Крохину спину. И как птенцы в своём первом удачном полёте, так и мы парили над земными просторами любви, восторгаясь-восхищаясь от близости, всё более и более растворяясь друг в друге. О, божественное аллегретто!

Она вздохнула и заплакала. Она плакала от радости, она плакала от боли, она плакала от любви. А я прикасался к её губам. Нет, я не целовал её, я прикасался к этим лепесткам, как прикасаются к нам удивительные запахи необыкновенной цветочной оранжереи.

Как в "Иронии судьбы…", прижав её ногу к себе, я долго мучался с замком, а, застегнув его, долго смотрел на неё. Разглядывая меня, она улыбнулась и откуда-то из шубы, неуловимым магическим действом, достала листок бумаги и протянула его мне:

-Я написала, сочини, пожалуйста.

Movement Four - Allegro assai

Я набрал её номер телефона и поднес к уху трубку. Гудки. Монотонные и долгие. Наконец, щелчок.

– Ира?

– Да.

– Это я, привет.

– Кто это?

– Ты что, меня не узнаешь?

– Нет.

– Ты это серьезно? – я почувствовал, как начала пульсировать вся рука.

– Да.

Я с минуту помолчал, а потом со злостью бросил трубку.

Зачем я так поступил? Не знаю. Зачем так она сделала? Не знаю.

Зачем мы поступаем так с теми, которые нас любят? Потому что мы их не любим. Осознавайте свою нелюбовь до любви, и не тратьте попусту время.

А я? Я совершенно не отдавал себе отчёта в том, что я делаю. Я безжалостно расстался с ней и потерял её. А разве можно терять любимых? Наверно нет. Но тогда я об этом не думал и не хотел думать. Нельзя делать так, как сделал я. Надо дать шанс и себе, и тем, которые тебя любят. Не превращай своё эго в иго. Надо попытаться понять того, кто в настоящий момент находится рядом с тобой.

Я до сих пор с удовольствием смотрю "Летят журавли" и любуюсь прекрасной Татьяной Самойловой, вспоминая Кроху. И сижу возле камина на своей даче, перебирая струны, и тихо напеваю эти наивные строки, сочинённые Крохой, которые слегка прикасаются к божественной музыке  симфонии Моцарта:

Зимним вечером у камина

Ты бессмысленно видишь огонь,

За окном ветерок ленивый

Нагоняет тоску и сон.

Пусть проходит зима между нами,

Я ведь знаю, ты ждёшь меня,

И унылыми вечерами

С карих глаз упадёт слеза.

Ветерок, ветерок

Унеси мои мысли

К тем карим глазам у огня,

Ветерок, ветерок,

Пусть наполнится смыслом

Жизнь моя, жизнь твоя.

Да, когда-то придёт весна,

Тёплым светом покроет землю,

Забелеют цветы в садах,

Ты простишь меня, я верю.

Но пришла весна-холодна,

Не спешат растаять снега,

Вновь поленья в камине горят,

Я как прежде люблю тебя.

– Какая приятная музыка, да и стихи неплохие,– говорит мне жена, нежно обнимая- оплетая руками мою шею. Я замолкаю, и чувствую прикосновение её волос. И погружаюсь в удивительную минорную страну Адажио симфонии, которая почти вся помещается на территории моего сознания: каждая скрипочка, каждая виолончель, и даже взмах руки и затаившее дыхание дирижёра.

И ты, читатель, закрой глаза и окунись в изумительный мир моцартовской сороковой симфонии.