Лайсман Путкарадзе

Там, где Кольцов покупал телят

Кого отправлять по жалобе в дальнее, километров каких-нибудь сто двадцать, может, сто пятьдесят, село Басаково? Конечно, молодого, новенького. Игоря Мерса.

 Ему и передали письмо, написанное на ржавых обоях, круглыми буквами, толстым химическим карандашом, жирным в начале строки и бледным в конце. Игорю сказали, сочувственно усмехаясь, что жалобы в редакцию не поступали давно, а письмо жалостное — старуха просит помощи, подумай: старуха, бабушка, мать. Поезжай, разберись, похлопочи. К тому же там где-то родина писателя Гаршина, что тебя не может не заинтересовать, и где-то в тех краях поэт Кольцов покупал телят.

 Игорь развернул карту области. По карте выходило, что ехать надо до Сербославянска, небольшого города с техникумом и фабрикой, оттуда в Бело-Платово, а из Бело-Платово в Басаково, но уже как-то своим ходом, «служба у нас такая, Игорек. Погода чудесная, дождей не обещали. Поезжай, проветришься. В любом случае впечатлений наберешь полные карманы».

 Игорь собрал рюкзачок. Старые журналисты говорили, что, несмотря на прогресс, с собой надо брать еды, на всякий случай, дня на два, воды как можно больше и кипу салфеток. Не забудь про салфетки, горожанину в степи без салфеток, в сущности, делать нечего.

 Игорь знал много ругательных слов. Всем им пришлось оставить свои гнезда, пока командировочный собирал рюкзак, умывался, поднявшись перед рассветом, завтракал, ехал в автобусе, пустом в такой час.

 Первая в жизни Игоря поездка в настоящую деревню, с курами, с разжеванной тракторами дорогой, с беззубыми стариками в кирзовых сапогах.

 Вне большого города он, потомственный мещанин, терялся. Вдруг на него наплывала тоска, в голову лезли серые мысли — например, что вот так, в одно мгновение несчастье какое-нибудь, о котором не подозревал, может сломать тебе жизнь: щелк — и ты на обочине: мрак, злоба, одиночество. Понятно, почему ссылку в деревню применяли к столичным острословам в качестве менее жестокого, чем острог, но гораздо более сурового, чем домашний арест, наказания?

 Хорошее утро — ясное, теплое. На станции тихо. Два автобуса на площадке. Плохо одетые женщины. Сумки, корзины. Студентка курит длинную сигарету в конце перрона. Не дорога утомляет и не превратности путешествия, а — ожидание. Единственное, что помогает держать душу на плаву — мысли о девушке, которую, Игорю казалось, он безумно любил. В ее красоте было что-то цыганское или индийское — почти черная кожа, густые сильные длинные волосы и глаза, — Игорь отказывался говорить — глаза, он говорил — очи, «у тебя, Мария, очи». Очи были густо-карие, удлиненные и при этом какие-то наполненные. Но фигуру для Маши, наверное, лепила рука потомка старинной купеческой фамилии, боготворившая женские плоти. Друзья говорили Мерсу — не стоит, Игореша. Подумай как следует. Любить — пожалуй, да, можно, и даже очень, от нее что-то исходит, что-то обвевает ее голову и плечи, — жар, исступленье, магия. Но жениться? Она растолстеет, и ты пожалеешь. Сейчас в моде тонкость, ребра, плоский живот, оленьи ножки. Он не возражал, в моде тонкость, но — черт мою душу знает! — телячье дыхание, поцелуи больших, забиравших, всегда теплых губ, и сочные перси, и ровный голос, тугие руки и гладкие плечи — все это накопилось в сердце и жило отдельно от Игоря, обещая надежду на что-то очень сладкое впереди.

 Если повезет, во втором часу он будет в Басаково, поговорит с Бакаляровой, вернется в Бело-Платово, похлопочет в администрации, возьмет с председателя слово, что старуху не оставят без внимания, в пять сядет в сербославянский автобус и вечером встретится с Машей. Но уже в Сербославянске выяснилось, что Бог все-таки все располагает по-своему. Автобус в Бело-Платово ушел рано утром, следующий предполагался в два часа, и то при условии, что наберется не меньше десятка пассажиров. Игорю посоветовали ехать в Горск, откуда до Платово рукой подать.

 — А в Платове вам кого надо? — спросили его.

 — Мне, собственно, не Платово нужно, а в Басаково, село такое в Платовском районе.

 — Тю, так бы и говорил. Тогда тебе лучше ехать в Новый Псков, Басаково ближе к Новому Пскову. Ты, главное, не ошибись, потому что есть два Басаково, их часто путают, едут в одно, попадают в другое. Второго Басаково даже на карте нет.

 «Вот это комиссия! — думал Игорь. — Их даже на карте не бывает, а от названий и маршрутов у меня уже голова тяжелая. Анекдотическая ситуация. Ну, куда прикажете ехать, корреспондент хренов?»

 Черт вас всех забери! Это же надо так устроиться, что от одного села до другого, как от Берна до Парижа. Знакомый художник рассказывал ему, как он за сорок минут из маленького бельгийского города доехал до Парижа, а там, ориентируясь на эту их башню, которую отовсюду видно, пешком добрался до центра, где и находился нужный ему музей кораблестроения, а вечером уже снова был в бельгийском городе.

 Станция без скамеек. Асфальт разбит, урны перевернуты, два голубя важно ходят вдоль бордюра. Над городком белая церковь, за ней — серая меловая гора. Девушка в джинсах покатила на старом велосипеде, с усилием налегая на педали. Окликнуть ее, поговорить? Она, это как Бог свят, поразит его торопливым местным суржиком, железными зубами и предложением: «ты до меня сам приходь, я сама до парней не ходю».

 Он встряхнулся и велел себе подобрать сопли. Так нельзя, дружок. Степь так степь, глушь так глушь, родина Гаршина, телята Кольцова, девушка на велосипеде. Подумаешь, испытание. Надо принять решение и следовать ему.

 Ему показали мотоциклиста, как раз собиравшегося к матери в Новый Псков. Мотоциклист, рыжеволосый парень с жидкими усиками под кривым носом, выслушав, охотно кивнул: садись, доставлю.

 Ехали, как Игорю показалось, долго, сначала по асфальту, потом по накатанной пыльной грунтовке. Проехали длинный лес, после леса потянулись матово-зеленые хлеба. Скоро должен был показаться Новый Псков, городок с институтом, с кинотеатром — все-таки не деревня, телефон, надо думать, найдется. Но перед спуском в долину, возле кургана с железной треногой на макушке, мотоциклист остановился, снял шлем и, улыбаясь редкозубым ртом, сказал:

 — Тебе туда. Видишь столбы высоких вольтов?

 Игорь поглядел вдаль.

 — Справа, видишь, посадка? — говорил парень, торопливо затягиваясь. — За посадкой, когда она кончится, ты ее обойдешь слева, заходить не надо, вот за посадкой пойдешь вдоль лога, он называется Дарьин, понял? Дарьин лог, там Дарья пропала, еще до махновских походов. А там и Басаково. Если что — спросишь кого-нибудь. А тебе кто в Басках нужен? — спросил парень, хитро заглядывая Игорю в лицо.

 — В каких Басках? — не понял Игорь, сердце дрогнуло от предчувствия новой горькой неудачи. — Мне в Басаково, а не в Баски.

 Парень тряхнул головой.

 — Оно Баски и есть, оно только по документам Басаково, а в народе — Баски. Тут Басков много, обрати внимание. Говорят, баскаки жили, значит — Баскаково, а народ уже по-своему докручивает. Что ты удивляешься? У нас по списку, обрати внимание, пятнадцать сел, а в наличии тридцать восемь. Обрати внимание: две Деревечки, двое Ивановых Дворов и еще одни Дворы в Сербске, не Ивановы и не Петровы, а Дворы, и еще Иванов Двор под Горском, две Петровки. Так кого ты в Басках ищешь?

 — Бакалярову, Марфу Игнатьевну, — сказал Игорь.

 Парень радостно засмеялся.

 — Эге, земляк, нет такого абонента в Басках. И фамилии такой у нас не имеется. Я знаю — я на почте работал. (В ушах тоненький пьяненький голосок заныл: «Когда я на почте служил ямщиком!») Смотри, не пропади, пропадешь — дуй прямо в Деревечку, там одни бабы живут, мужики спились, тебя каждая на ночевку возьмет. Назад не захочешь, обрати внимание. Но водки не пей — они там все ведушки.

 «Ведушки», — повторил Игорь.

 Пока он приходил в себя, парень укатил.

 Игорь зашагал к столбам, белевшим на макушке полугоры на самом краю дола — немилосердно далеко, на взгляд горожанина, привыкшего к малым расстояниям. Пробрался через заброшенное поле, после которого сердито отдирал репья от широких слипшихся шнурков. Потом шел краем сквозной посадки, перешагивая через свежие бурые кротовины. Из-под ног с треском сыпались толстые кузнечики, а голубые стрекозы, как подвешенные на нитках, качались над высокими стебельками каких-то желтых и белых цветков. Вдруг в густой, нагретой траве грозно зашевелилось, судя по уверенному шороху, что-то большое, сильное. Игорь вскрикнул и с бешено колотящимся сердцем отпрыгнул в сторону. Он слышал о желтобрюхих удавах, с длинными зубами, необыкновенно сильных, способных якобы насквозь прокусить руку. А у него с собой даже палки нет.

 «Надо было в Сербске повернуть назад, и гори ваша старуха керосиновым пламенем!»

 Он выбежал на промытую до мергельной крошки проплешину над оврагом, и перевел дух. «Наверное, ящерица. Еще ужалит какая-нибудь ядовитая гадина, уф».

 Игорь поглядел кругом себя. Склоны оврага заросли ольховыми кустами. Отсюда были отчетливо видны рассыпанные на дальней границе дола серебристые, сверкавшие на солнце мочаки, в бледных, неподвижных опушках камыша. Между ними то пропадала, то появлялась мелкая степная речушка, после мочаков она выпрямилась и раздалась вширь, но ближе к череде темных ложбин на западе снова сузилась и скрылась за утыканной одинокими соснами горой. Ветер затих. На востоке с макушки большого, зализанного ветрами холма поползла длинная жидкая тень, побежала через рыжие поля, медленно уменьшаясь, становясь, чем ближе к солнцу, тем короче и гуще. Под жарким солнцем тень сократилась до небольшого пятна, на миг замерла, и потом, очнувшись, снова начала вытягиваться и бледнеть и снова потекла стремительно, вздуваясь на холмах, складываясь и дрожа краями на оврагах.

 Почему они пишут — лиловая степь? — думал Игорь. Она вовсе не лиловая, она рыжая, с черными островками ельников и серыми линиями посадок. Где-то недалеко, за спиной, резко крикнула птица. Игорь испуганно дрогнул. «Тебя еще не хватало, динозавр!»

 Обойдя овраг, он набрел на тропу, которая неожиданно привела его в крохотную деревушку, дворов на десять, с колодцем посреди улицы. Деревня казалась необитаемой, ни звука, ни души. Хотя над побеленным недавно сараем поднимался дым, по улице бежал вороной пес и два серых гусака устало гоготали друг на друга. «Повымирали, что ли?» Через километр, где-то километр или два, обойдя бугор с развалинами древней брошенной хаты, тропа вдруг уперлась в безобразно густую, колючую посадку. Игорь зашел в нее, налетел лицом на паутину, на которой качался толстый коричневый паук, и, брезгливо обтирая лицо, выбежал назад. Снова поглядел кругом — ни столбов, ни реки, ни дороги — пустыня, по которой ветер кругами водил коршунов. Степь от неба до неба. Словно чья-то насмешливая рука швырнула его во времена Рюрика. Тяжело дышал ветер, на севере за холмом поднялось и опало серое облако. Вверху, в глубине оврага, прохрипел фазан.

 Игорь растерянно засмеялся — куда меня занесло?

 Вдруг он увидел впереди телегу и побежал к ней, путаясь в густой траве.

 Возница оказался мужчина приветливый. Узнав, что Игорь направляется в Баски, кивнул:

 — Сидай, доползем как-нибудь.

 Белесый, с острыми выступами желтых скул, в пиджачке, выгоревшем на спине, он казался — сзади, с худой спиной, с загорелым, в редком жиденьком пуху затылком — стариком, в профиль — зрелым, вполне молодым мужчиной, просто по деревенскому закону не сохранившим красоты.

 — Ну, Маруся, заснула, что ли? — спросил он конягу, трогая кнутом сшитую в трех местах шлею.

 Лошадь закашляла. Мужик сказал — это надолго. Кобыла, видишь, старая, команды до нее доходят не сразу, поэтому останавливаться не люблю.

 — Постарела, хитрая стала, — говорил он, трепеща белыми ресницами. — Думаешь, лошади от старости околевают? Вот, не знаешь? Умные становятся — жрать перестают, чтобы, значит, работать не заставляли. Давай вместе подумаем: какая у современной лошади при наших скоростях работа? Раньше работа была, когда от зари до зари, то кирпич, то хлеб, то молоко, то еще там что-то. Ты откуда, зачем тебе Баски?

 Игорь сказал — к Бакаляровой, Марфе Игнатьевне, не знаете такой?

 Мужчина пожал худым плечом.

 — Подумать надо. Может, знаю, а может, нет.

 Игорь спросил:

 — Как вы тут живете?

 — А что? — сказал мужчина, обернувшись к нему. — Чего не жить? Хлиб е, картопля е, ковбаса тэж бувае. Воровства много, это да. У меня телка увели и десяток кур, не побрезгали, — он беззлобно выругался.

 — Вы тут к какому народу, вообще говоря, относитесь? — спросил Игорь.

 — Як це, к какому народу? — не понял возница. — Народ, звисно, який — руськый. Татарив або там нимцив я в степу як бы нэ зустричав.

 — Нэ зустричав, — сказал недовольно Игорь.

 — Тю, — удивился мужик. — Какие вы, городские, нервные бываете. Главное, торопитесь куда-то. А куда? Все помрем. Бабка моя говорила: богат, прост — один конец: погост. Понял, Штирлиц? Вот так вот.

 — А где Дарьин лог? Здесь где-то должен быть Дарьин лог.

 — Дарьин лог там, за горой, в той степи, там холоднее, оттуда к нам переезжали. У нас лог другой, Гафьин. Гафия — это имя. Дурочка была, по-нашему — блаженная, еще до войны. Припустим, ее даже немцы жалели. Слышишь, боялись ее: зима, мороз, а она голопятая ходит.

 — Черт, — прошипел Игорь. — Скажи, соотечественник: если что, я смогу сегодня в Горск уехать?

 Соотечественник задумался.

 — В Горск — не-а, в Горск ты сегодня не попадешь. Отсюда в Горск дороги нет. Тебе в Новый Псков надо, только оттуда в Горск добраться можно. Но это не сегодня. Это, я думаю, завтра, и то после обедов.

 «После обедов! Кругом шестнадцать!»

 Перед тем как остановиться, мужик насмешливо спросил:

 — Как тебе, припустим, такое положение? Лето на рыжей кобыле едет — все сгорит к чертовой матери, что жрать будете в городе? Нам вас давно не надо, а вы как жить собираетесь?

 — К вам на коленях приползем, — сказал Игорь.

 Остановив лошадь, мужчина спросил:

 — Ты женат? Нет? А чего такой злой?

 Игорю сделалось совестно. В самом деле, живет мужчина, сам себе в степи, никому худа не делал, подвез попутчика — и на тебе, обхамили с ног до головы.

 Игорь сказал — я в командировке, ищу Бакалярову Марфу, проживающую предположительно в деревне Баски или Басаково, или Баскаково, в этом еще надо разобраться. В любом случае, спасибо, отец, что подвез. Правда, я сомневаюсь, правильно ли я иду, но все равно — исполать и тому подобное.

 Мужчина долго глядел Игорю в лицо, потом поднял руку и показал под солнце — вон твои Баски, в одну улицу, справа посредине двор Марфы Игнатьевны. Редкая старуха по нашим временам, с древними представлениями и молитвы разные знает: от зубной хвори, от сглаза, от вина, от зуда. Если у тебя, припустим, зуд какой-нибудь или, припустим, бородавка на пятке — это к Марфе. К ней вся степь ездит: одной мужа от вина отвести надо, другая сама от змия избавления ищет, только уже не от этого, нашего, а от того самого, что по ночам во сне является в срамном виде. Понял? Главное, денег Марфе не предлагай — обидишь, и пользы от молитвы не будет. А по мне, сказки все это. Надо тебе, припустим, зуб вылечить — прими таблетку или стакан водки.

 «Мне это снится, — думал Игорь, глядя на худой круп кобылы. — Какой к идолам змий? Какие срамные сны? Лето на рыжей кобыле! Что бы это значило?»

 Мужчина высморкался на землю, подхватил веревочные вожжи и, взмахнув, шлепнул кобылу:

 — Чу, свинья, убить тебя мало.

 Трясясь, телега покатила дальше.

 Игорь пошел, тяжело как на каторгу, под солнце, куда показал возница.

 О старухе, собственно, он уже не вспоминал. В голове менялись не связанные между собой обрывки. Не странник я — не спросил, как зовут: вдруг когда-нибудь сяду за книгу, с главой о старухе — как я назову мужика, открывшего мне, что лошади умирают от хитрости? Ах, сволочная редакция, из-за какой-то бессмысленной жалобы вырывает молодого человека из природного, удобного ареала обитания, где есть ванны и кондиционеры, и швыряет его — куда! — в пустыню, в самую ее пасть, жадно разинутую. Какая жара, Господи Боже!

 Он удивленно засмеялся — на себя, дурака, по карте проложившего маршрут командировки, на старух, которые верят, что для правды достаточно написать в газету, даже на Машу.

 На Машу — за то, что неделю готовила его к встрече с родителями, сначала намекала на какие-то особые качества, которые он в себе должен был обнаружить, чтобы произвести правильное впечатление на ее родителей. Потом осторожно советовала поменять джинсы на что-то более приличное. Наконец, велела на вечер надеть черный костюм: мама любит черные костюмы, белые рубашки, узкие галстуки, платочек в кармане, а также разной длины вилки на столе — для мяса, рыбы, для салата, и красивые фамилии. У папы свои требования — Игорь должен быть побрит, коротко пострижен, держаться надо прямо, не сутулиться и не вертеть плечами. Войдя в квартиру, кротко улыбаясь, Маша сказала: «Папа? Это Игорь? Он журналист?» Родитель Маши, крупный старик с полным, пухлым, без морщин лицом, почти одобрительно приподнял брови, «эт-та почти что интересно, юноша», и протянул Игорю бледную кисть, пальцами вниз, словно привык, чтобы ему не жали, а целовали руку. («Благословите, ваше святейшество».) Мама сделала вежливое лицо и улыбнулась с печальным сочувствием, «звучит ли ваша фамилия достаточно благородно для нас?» Весь вечер они, родители и дочь, восторженно рассказывали друг другу новости, а Игорь слушал. Они что-то ему хотели показать и время от времени поглядывали на него, проверяя, правильно ли он видит и понимает их? Он улыбался, показывая, что находит их очаровательными людьми.

 Почему-то здесь, подходя к Баскам, почему-то именно в этом месте, сегодня, не вчера, не неделю назад, а сегодня и здесь, он понял, что томило его все это время — его оскорбили. Маша оскорбила его тем, что, как ребенка перед выступлением на сцене, осмотрела с головы до ног и поправила галстук. Оскорбила тем, что пыталась подчеркнуть перед родителями какие-то ей одной известные достоинства Игоря. Когда она сказала, что многие считают Игоря талантливым, ее родители сделали выражение, похожее на восклицание «О!» А он покраснел всем телом.

 Он вдруг понял, что и любит, и презирает ее.

 «Почему этот опоссум назвал меня Штирлицем?» — с опозданием толкнулся в душу вопрос.

 Он остановился. Справа молча стояла пшеница. Никаких примет для нее, кроме того, что она стояла молча, Игорь не находил. Слева — забитое бурьяном поле, под ногами лежала старательно вытертая, прямая, как по линейке, в мелких трещинах дорога. Не разжеванная, как он ожидал, а гладкая и чистая, словно ее подметали утром и вечером. Никаких ароматов Игорь не слышал, воздух не казался насыщенным особенными степными запахами, о которых он читал сотни раз. Выдумки это все. Жаворонки, да, сходили с ума над головой, трещала мураха разная в траве, и все. Ну, еще солнце пронизало лучами заплывшее под него облако, дышать стало легче, и то на полминуты.

 В деревне стояла тишина. Улица с островками асфальта там и сям, огороды, наполовину обгоревший дуб. Пестрый бычок, увидев Игоря, встал, звякая цепью, сделал шаг и остановился.

 Игорь постучал в первые ворота. Никто не вышел. Он постучал в следующие. Бедное хозяйство, вытоптанный двор между низким сараем и обложенным силикатом домиком. За двором колодец, между колодцем и вишенником короткая, чуть больше лужи, запруда для уток, от нее пахнет пометом. А дальше, наверное, огороды и кукурузное поле.

 Игорь позвал — хозяин!

 Из вишенника выбежала женщина (или девушка?), в синих шортах. Она долго смотрела на Игоря, потом недовольно спросила:

 — Вам кого?

 Игорь спросил — где Марфы Бакаляровой двор, не покажете?

 — А на что вам? — удивилась девушка (женщина, Игорь решил, что ее нельзя назвать девушкой — не было двух зубов спереди, руки темные, большой живот).

 — Вы скажите, где ее двор, — попросил он, показывая, что он устал от местных розыгрышей, он издалека, давно, выбился из сил, он не убийца, не вор.

 Она подошла и смерила его подозрительным взглядом.

 — Нет у нас никакой Бакаляровой, — сказала она, опять смерив его взглядом. — У нас живут Загородные, Данниковы, Коневы, Палатовские, я — Палатовская, к примеру, а Бакаляровы у нас никогда не жили.

 Игорь потер лоб. Он спросил, без надежды, — может, подумаете, может, есть, какая-нибудь Марфа, не у вас, так в соседней деревне?

 Она некрасиво выпучила губы, показывая, что не может ему помочь: ни Бакаляровой, ни Марфы.

 — Тогда скажите, как я могу отсюда выбраться — как мне добраться до Горска, до Нового Пскова, до любого городка или поселка, где есть автобусная станция?

 Она презрительно фыркнула.

 — На хрена вам автобус, мужчина? До чугунки рукой подать, восемь километров. Дизели через каждые два часа ходят.

 Он спросил — это правда? Он хочет сказать: вы не ошибаетесь? Я могу отсюда добраться прямо до станции, сесть в поезд и уехать?

 Она покрутила пальцем возле виска:

 — Вы что, мужчина, совсем уже того?

 Он попросил показать ему, пожалуйста, если можно, пальцем, куда идти.

 Она показала — за Басками повернете налево, а там дорога одна, других дорог до станции нет.

 Слава тебе, Господи, восемь километров — и он, считай, дома, и еще до ночи (приняв, разумеется, ванну) увидит Машу.

 Он почувствовал, что голоден и хочет пить, что все это время солнце пекло ему затылок, под мышками мокро, трусы резали пах, руки в пыли. У ворот в полусгнившей раме стояла толстая от множества одежд старуха, в валенках, несмотря на жару. У нее были крохотные безразличные глаза, рот ввалился под большим носом. Рядом смуглый мальчик мрачно сосал пластмассовую палочку. Встретился старик, кативший, толкая животом, коляску с углем. «Везде люди живут, — думал Игорь. — Как же они тут зимой? Их, небось, снегом заваливает до самых окон? Небось, пьют по-черному, ходят друг к другу в гости и долго сидят. Очень долго».

 Чтобы немного встряхнуть себя, он стал думать о Маше. Он вспомнил позавчерашнее свидание в ее мягкой квартире, с коврами на полу и на стенах. Купеческое представление о красоте. Маша дала ему воли больше, чем обычно: впервые она позволила расстегнуть бюстгальтер и трогать смуглые перси до тех пор, пока, внезапно широко открыв глаза, не сказала: «Хватит, ты делаешь мне больно». Вспомнил, как долго искал ее рот, как она прятала лицо, а потом слабо вздохнула и отворила большие губы.

 Он хотел подбодрить себя этим воспоминанием, пообещать себе награду впереди, может быть, даже завтра, но получилось наоборот. Вспомнив свидание, он вспомнил и свои сомнения, которые остались у него. Похоже было на то, что Маша держит в голове какую-то программу отношений с ним: если б он не был женихом, она позволила бы ему больше, но раз он был жених, то, значит, существовал предел, после которого, как, наверное, она боялась, Игорь мог передумать и не жениться.

 Он вздохнул. Чувство было такое, будто после приговора, из одного слова, сзади с грохотом закрыли и заперли на множество замков железную дверь, навсегда отрезав его от прошлой жизни. Словно жизнь была давным-давно, и люди, которых он любил, успели его забыть.

 Игорь выплюнул уже дожеванный хлеб и колбасу, быстро собрался и вернулся на дорогу.

 Он быстро шагал по дымящемуся от зноя полю, теперь ему было не так тоскливо. Судя по времени, которое прошло после Басков, до железной дороги оставалось не так много.

 Наверное, лет двести назад здесь никто не жил. Степь, не тронутая плугом, тянулась от утра до вечера и всю ночь до нового утра. Вольно, легко, спокойно… Наверное, все-таки случались пожары, и тогда море огня, треща, брызгая искрами, ползло по ветру вверх, вверх. Наверное, курганы помнили косматых дикарей, оглашавших воплями степь. Брехали собаки, ржали кони, а рыжий, как полова, воин, воткнув в землю копье, кричал отставшим сзади: «Йок су! Йок су!»

 Тень, бежавшая перед ним, потом прямо под ногами, теперь плелась сзади. Прошло больше двух часов, как он покинул Баски, и ему никто не встретился, и он давно уже идет по ковыльной низине, мимо соснового леса — откуда он взялся? Не было ж леса, когда, выйдя из Басков, он взобрался на курган и посмотрел вперед, где должна была быть станция. «Впечатлений наберешь полные карманы!» …мать! …мать! …мать! «Кольцов покупал телят?» Ни души в степи, широкий ветер причесывает равнину. Глухо, душно, одиноко. Пятки гудят, горло распухло от жажды, вода кончилась, пот струится от мышек. Над полем воздух колеблется плотный, хоть руками бери. И дрянь какая-то, грудным басом, тянет Игорю в лицо: «омочив конец жезла, иже в руку моею, и се аз умираю».

 Он пошел назад, в Баски, потом решил найти курган и посмотреть с него — может, где покажется хоть что-нибудь населенное, хоть что-то похожее на дорогу? Хоть какой-нибудь признак присутствия человека — след, оставленный трактором, телегой, копытом! Он смотрел вокруг, смотрел на небо, на свои руки и с черным, царапавшим сердце ужасом думал о том, что он пропадает, его засунули в какую-то другую плоскость времени — в Рюрикову древность, когда здесь еще бегали львы, дул пронизывающий ветер, по норам прятались косматые люди.

 — Что делать? — бормотал он распухшими губами.

 — Куда идти?

 Он сжал кулаки и крикнул:

 — Э-а-у!

———  

 Стариков было трое, они были похожи друг на друга — желтыми бородами, широко свисавшими до пояса, пухлыми носами и дрожавшими синими глазами. Они были в той поре, когда человек думает о смерти без страха — живет неторопливо, кротко. Казалось, в мире не может произойти ничего такого, что заставило бы их двигаться и даже говорить быстрее, чем они привыкли. Они сидели на высокой лавке, упершись в нее руками, подобрав ноги, и смотрели, как Игорь ест из деревянного круга. От керосиновой лампы, от лампадки под иконами — тоскливо, душно. На иконах видны только глаза и крохотные кисти святых. Пахнет кашей, воском, дряхлостью.

 — Марфа, Бакалярова, — раздельно, размеренно произнес старший старик, большой, лысый от темного лба, с толстыми черными морщинами возле глаз.

 — Далеко ты зашел, юначе, дюже далеко, — проговорил второй старик, средний.

 «Юначе», — повторил про себя Игорь.

 — Степь, — произнес третий.

 — Вона три рокы як помэрла, — сказал первый старик глубоким, как из бездонного нутра, голосом, ни к кому не обращаясь.

 — Кто, — сказал младший.

 — Марфа, Игнатова.

 — Так, помэрла, — сказал средний, — шостого листопада.

 «Шостого листопада», — повторил Игорь.

 — А письмо? — сказал он. — Мы недавно получили.

 Младший старик, сухощавый, с узкими плечами, с широкой плоской грудью, покачал головой.

 — Ну, то и шо? — произнес он. — Вона, мабуть, у листопаду и напысала того листа або ранише, в серпни, та покы когось зустрила, шоб виддалы на пошту, та покы воно мандрувало вид хутора до хутора, та покы дочекалось чергы — рокы пройшлы.

 — Интересно, что в том письме, — сказал первый.

 — Пенсия, мабуть, шо ще?

 — Может, просила, чтобы сына отпустили? У нее сына в тюрьму посадили. А первого убили еще когда.

 — Когда — еще когда? Пятнадцать лет тому, в августе. В том году степь горела.

 — Говорю ей: «Что ты плачешь, бедная?» «Сына у меня убили», — говорит.

 — Тоди зрозумило. Хиба самотньои жинци солодко бувае?

 — О то ж, ни детей, ни хозяина.

 — Неразумные люди, чужого сына убить. Ай-ай-ай.

 — Так, то Марфа, то вона.

 — Она и митрополиту писала.

 Глядя на младшего старика, Игорь думает (веря себе и не веря): его борода лет на десять меня старше, а когда убили старухиного сына, мне было девять лет.

 Спать Игорь лег под навесом. Старики постелили ему на сене толстую, пахнущую дымом портьму, принесли валик под голову. Собак на хуторе не было. Сыч в ельнике то блеял, то звал кошачьим голосом: «Тя-ма, тя-ма». А то кашлял, как простуженный младенец. Игорь слышал, как в хате старики советуются:

 — Эге, закыхал.

 — Пойти пугнуть его?

 — От клята птыця, слышит чужого и старается, срамник.

 — Каженый птах, еще напугает малого.

 — Далеко зашел малый, дюже далеко.

 «Старается, срамник, — повторил про себя Игорь. — Хиба солодко бувае, злые люди, тяма, закыхал».

 Он думает о старухе, у которой убили старшего сына, а младшего посадили в тюрьму. Думает о том, как одиноко ей жилось в хуторе, она разговаривала с коровой, ругала щенка, таскавшего в конуру калоши. И вот старуха садится за стол и химическим карандашом пишет на обоях письмо в газету. Она просит отпустить к ней на время сына, потому что ее посетило предчувствие смерти.

 «Слабая стала шаплыка поднять не могу помочь некому тяжело на малой пенсии и без помощника который ноне в городе отбывает за преступление опубликуйте мою жалобу чтобы прочитал кто-нибудь может сжалится над старухой я сына не оправдываю если он людям горя наделал пусть терпит кару по правде перед людьми потом досидит когда помру».

 Месяц под голубыми звездами стал мутным. Сыч позвал: «Тя-ма, тя-ма», и снова закашлял.

 Игорь вздыхает. Сквозь первый сон ему чудится, что чернолицая, с большими губами девушка плывет к нему по воздуху, улыбаясь полными глазами, — потом слышен смех, тихий, разливающийся, каким ведьмы заманивают в степь усталых путников. Шею колет соломинка, но он боится пошевелиться и даже открыть глаза — вдруг это правда, вдруг калмычка, распятая лихими людьми на колесе (про которую ему в детстве рассказывала бабушка), нашла его и сейчас…