Лайсман Путкарадзе

Шекспировские позы

 Машину он уступил бухгалтеру. Пришлось — впервые — ехать домой в автобусе.

 Человек, лет десять не заходивший в автобус, к горожанам, к старухам, к студентам, к мешочникам — в общем, к народу, чувствует себя не очень уютно, когда… Главное — теснота, главное, их много, они толкаются, у них локти, ступни, плечи. Словно в твоей квартире собралась вся деревня, с корзинами, узлами. Хочется топать ногами, орать. Злость испепеляющая, вулканическая.

 Не будучи субтильным интеллигентом, хотя в глубине мещанской природы, конечно, будучи им, но, растеряв эту субтильность в борьбе с непростыми, так скажем, людьми, он с хмурым злорадством подумал о них: «Так вам и надо, сволота!»

 Сказать кому — ей Богу, не поверят. Да он никому и не признается, что влез в автобус, драный какой-то, тусклый.

 Нет, правда все-таки дороже золота: раза три или четыре Илья Соболь заходил в церковь и старухам раздал всю мелочь. Войдя же в автобус, он предпринял смелую попытку вызвать из души нежность, что ли, к ним, сочувствие, что ли, к населению этому.

 Еще не сел, еще только нацелился на свободное место, рядом с крохотным стариком, в черном пальто, с маленькой головой, едва выглядывавшей из поднятого воротника, как старик, жалостно улыбаясь, осведомился:

 — Поместимся?

 Садясь довольно вольно, Илья ответил утвердительно. Ответ был длиннее, чем просто «да», в смысле — поместимся, старик, но короче, чем «да, не беспокойтесь», в смысле — нет. Ответ и не холодный, решительно отбивающий охоту к продолжению разговора на какую бы то ни было автобусную тему, и не теплый, благодарящий за тактичность.

 Интересно, о чем они теперь, в своих автобусах, спорят? Помнится, когда Илья отделился от них, как-то сразу, резко и вверх, яростные, пенные перепалки в автобусах, затевавшиеся обычно старичками с медальками на помятых пиджачках, заканчивались выражением «Горбатый в Кремле!»

 Он спросил себя об этом с иронией. Он еще не совсем, не вполне верил, что совершил геройский поступок — зашел в автобус. Интересно, под каким соусом ты подашь эту новость, скажем, Иконникову?

 Глупость, конечно, однако срываться с места, и выскакивать вон было бы еще большей глупостью, нет, хуже — ханжеством, чего он уже не то чтоб Иконникову, но и себе самому не смог бы рассказать.

 Следовательно, дружище, ничего страшного, собственно говоря, не случилось — подумаешь, старик, подумаешь…

 Старик, от которого исходил кислый запах, глаза у него влажно сияли, был не очень приятен. Пьяненький назойливый старичок не бывает приятен, особенно вечером, особенно в автобусе.

 Старик был пьян, жалок, глуп, скуп, вероятно, с другими стариками, стуча костяшками домино, как водится у них, ругал богачей и предлагал, как у них это принято, один способ исправления общества: «Ррррасссстрррелять!» Наверное, Иконников, дравший с них три шкуры, был прав: злые, вороватые, ограниченные — сущие звери, стоит ослабить хватку.

 Справа раздались какие-то звуки. Целую минуту, пока Илья копался в себе, старик что-то уже плел, что-то уже рассказывал.

 «Началось», — мелькнуло в голове раздельно, по слогам, отчетливо. Что может быть хуже попутчика, запросто вступающего с тобой в разговор? О жизни, о ценах, о том, как надо работать.

 — Вот сколько ты мне дашь? — спрашивал старик.

 Илья посмотрел на него.

 Старику было лет семьдесят пять. Лицо постаревшего мальчика, бледные ресницы, крохотный нос. Старик был какой-то смешной… Нет, какой-то смеющийся. Внуки любят таких дедушек. Он только снаружи старик, а ума… нет, что я говорю, не ума, а усталости, мудрости, которая примиряет человека с жизнью, не накапливают. Какое-то время, может, миг, может, десять мгновений, в душе Ильи Соболя боролись два чувства. Одно требовало пересесть на другое место, другое — ответить старику вежливо:

 — Пятьдесят пять.

 — Ну-у, — старик засмеялся и затем с удовольствием, с гордостью сообщал: — Мне семьдесят шесть, и я работаю. А что дома сидеть? Ну, что дома? Я не могу.

 Он говорил — нельзя сидеть, работать надо. Ну, что ты сидишь в квартире этой? Что ты там высидишь у телевизора? Он говорил: я пришел — у меня порядок, а закончил — все закрыл, инструмент на место, потому — порядок. А червонец — он что, помешает? Зато мне просить ни у кого не надо.

 Илья смотрел на него — сначала немного удивленно, потом немного со вниманием, потом немного с сочувствием, потом еще как-то, пока лицо не нашло выражения, с которым не надо было бороться — выражение нежности, кроткой, доброй, не требовавшей душевных усилий.

 Старик говорил простые вещи — что он еще топчет землю, что он не подведет, что он никогда не оставлял ящика незакрытым, поэтому инструменты у него не пропадают, что бы там ни говорили. Удивительно, как легко он переходил из одной темы в другую. Он даже рыбалку вставил в свою исповедь. Недавно еще он любил посидеть с удочкой. Хотя жена ругала. Не эта, а та еще, первая, которая сразу умерла.

 — А ты работаешь? — спросил он.

 — Нет, я без работы, — соврал Илья.

 — На себя, значит, работаешь, — подхватил старик. — Значит, дело знаешь. Как я. Уважают тебя?

 Илья, которого дважды пытались убить, уверенно кивнул.

 — Вот видишь! — обрадовался старик. — А она говорит: ну и что? Как это — ну и что? Нельзя без уважения.

 Илья согласился: без уважения никак нельзя, человек не трава под ногами, у него душа имеется.

 Вдруг у старика дрогнул голос, в горле у него что-то булькнуло, и только теперь Илья вспомнил, что все это время старик чуть не плакал, а смешок его трепетал на грани отчаянного всхлипа. Он говорил: вот видишь, без уважения нельзя, ты это понимаешь, а она… Илья думал, что старик говорит о жене, но фразы «когда была маленькая» и «волосики мягкие, колечками» навели его на мысль о дочери, которая, вероятно, отказала старику в уважении. Илье представилось, что дочь выгнала старика из дому. Или, может, она жила своей жизнью, не замечая старого, уже не нужного отца. «Я все-таки вляпался», — думал он. Можно было отвернуться — старик бормотал бы про себя, не требуя внимания, но что-то не позволяло Илье отвести взгляд. И тут прямо над головой ударил колокол. Когда старик замолк и просидел целую минуту, слабо улыбаясь, когда Илья, решив, что исповедь окончена, смотрел уже впереди себя, люди выходили, входили, ударил колокол, сто лет до этого молчавший: у старика из горла выпорхнул совершенно какой-то детский писк. Выпорхнул и погас. Старик поерзал, напоминая птицу, устраивающуюся в гнезде, он сказал — приеду, спать лягу, поужинаю, конечно, а то как же.

 Илье пора было выходить. Он склонился к старику и с чувством сказал:

 — Удачи тебе, отец,— и вышел.

 Он постоял на остановке. Впереди поскользнулась женщина, вскрикнула, взмахнула сумочкой, повезло — устояла. Лоток с сигаретами, стриженый мальчик с кипой газет, две сердитые старухи, девушка с карманным телефоном, прижатым к щеке — мир оставался, наверное, прежним. Все, наверное, было как всегда. «Перестань, пожалуйста. Ну, что ты хочешь этим сказать? Ты хочешь сказать, что… Глупости! В моей жизни такие случались катастрофы — горы вдруг сдвигались с места, а я стоял, я изворачивался». А почему? Спроси себя: почему? И честно ответь на вопрос. Потому, что тебя не интересовали частности, ты вовремя сказал себе — научись проходить мимо отдельных случаев, иначе увязнешь. Кто теперь скажет, что ты выпал из потока? У тебя есть все, о чем только может человек мечтать. А тут какой-то рыжий, никому не нужный старик. Впечатление на один час, и не надо, пожалуйста, принимать шекспировские позы.

 За что Илья Соболь мог себя похвалить, так это за умение разложить самый сложный случай на мелкие детали и сложить снова, чтобы в новом виде он являл собой ответ во всех отношениях удовлетворительный. Он вызвал старика из памяти, пока брел к дому, рассмотрел его со всех сторон, упаковал бережно, потом мысленно пошарил в картотеке, которую копил двадцать лет, и нашел подходящее решение: «Страдание не дает никаких прав». («Сейчас же проверю, кому я обязан этой мыслью».) Стало быть, вон из головы.

 Он вернулся на остановку, купил у старухи одну сигарету, тут же закурил и выкурил ее.

 Когда он зашел в квартиру, жена спросила — что случилось, ты курил?

 Он ответил — ни-че-го.

 Позвонил водитель и сказал, что он освободился, какие будут распоряжения?

 Илья ответил — ни-ка-ких.

 Подошла жена и сказала — я тебя двадцать лет знаю: если между бровей две морщины, значит, что-то случилось.

 Он сказал — болит го-ло-ва.

 — Ну, так я тебе сто раз говорила: не пей.

 — Ты говорила, это правда. Не могу сказать, что ты этого не говорила, если ты действительно сто раз говорила, чтобы я не пил, и сто раз еще скажешь, — проговорил он тем сухим, отчетливым тоном, который всегда указывал на основательную трещину в душе.

 За ужином дочь (теперь она покрасила волосы в фиолетовый цвет, два дня назад она была зеленая) сказала, что ей нужны деньги.

 Илья кивнул — бери.

 Дочь не умела есть — она жевала так, словно хотела вызвать у отца отвращение к еде, отвращение к ней, к себе самому — ко всем и ко всему на свете. И каждый раз добивалась своего.

 Одно-единственное утешение он мог предложить себе — совет не принимать шекспировские позы.

 Он усмехнулся. Жена взглянула на него и спросила — ты чего?

 Он сказал — ни-че-го.

 — Если ничего, то, пожалуйста, не надо действовать нам на нервы. И еще, пожалуйста. Пожалуйста, поговори с кухаркой. Ты ее нанимал, ты за нее отвечаешь. За такие деньги, я считаю, она должна…

 Он сказал: Татьяна Ивановна — кухарка и не должна мыть полы в ваших спальнях, но если вы не хотите мыть, если вы настолько заняты, что нет времени на уборку, или уборка унижает ваше достоинство, я найму еще кого-нибудь.