|
|
Память
Смерть, ты – большая притворщица. В тот день ранней весны ты пришла к нам… Твоя улыбка не была противной, и страшной она нам не была. Мы встретили тебя, как добрую гостью, принесшую нам в подарок последнюю весну 1943 г. но угостить тебя было нечем. С едой было туго, а ржавую болотную воду, которую мы пили перед артобстрелом в курских болотах, ты пить не станешь. Ты привыкла к дорогим угощениям. Полдень был тихим, солнечным, пели птицы… Набухшие бутоны лозы, готовы были лопнуть в любую секунду. Весна! И среди всего этого, именуемого главным словом «Жизнь», была ты, смерть, доброй гостьей. Мы встретили тебя, как встречают долгожданных… Мой друг Гриша лежит рядом, устремив неподвижный взгляд в никуда. Возле него, привязанные к цепочке, валяются карманные часы без стекла, наверное, их вырвало ударной волной. Часы тикают, и секундная стрелка с окрашенным в красное кончиком, настойчиво спешит по кругу, будто дразнила тебя. Сознание величественно поднялось, как после долгой и темной ночи поднимается солнце над пропастью нашей жизни. Все мои друзья убиты, а я, с разорванным животом, встречаю тебя, чтобы торжественно приветствовать и вручить нашу общую, единую жизнь с ее радостями и огорчениями, без капли сожаления и печали. Твое удовлетворение было высоким. Ты взяла у нас самое дорогое – жизнь, много жизней… Может быть, потому ты побрезговала мной, оставила страдать не одно десятилетие? Теперь, в конце длинной, прожитой мной жизни я говорю тебе: зря. Зря ты не взяла меня тогда. Вспомни, я встретил тогда тебя, как жених невесту. Бог, Родина и Сталин торжественно светились в душе моей, венчая нашу встречу. Кто может сравниться с тобой в жестокости? Ты предоставила мне пережить что-то похуже курских болот…
Недавно внук мне говорит: – Дед, зачем ты воевал с немцами, жили бы сейчас с ними достойно, да попивали Баварское пиво… – Дед, а почему ты так любишь свои железячки? Таких, как ты показывают в «масках шоу». Это смешно. – Дед, травони что-нибудь о своей Куликовской битве, что-то мы с ребятами заскучали… Я не держу я на них зла, мне только больно… Не думаю, что плохо воспитывали. Старались, да много воспитателей… Они неплохие ребята: грамотные, остроумные, и работать умеют, если, конечно, захотят. Вот только не знаю, стали бы они защищать Родину? Спрашивал многих. Ответы разные: – Да. – На какой хрен мне это нужно? – А кто скажет спасибо? – Тебя благодарят? Не дождутся, пока отбросишь копыта, чтоб пенсию не платить… А история ведь имеет свойство повторяться… Ты оставила меня здесь затем, чтобы разодрать душу, тебе тела мало. Есть вещи, которые мало кто понимает. Так вот, я только частично вернулся. В большей мере я – там, с ними. Там наша совесть и честь, не полужива, как здесь, 9-го мая, в День Победы…
Под выступающим навесом сарая, укрытая от непогоды, стоит старинная скамья. Такие скамьи стояли в каждой хате в минувшие века. Лава, – называли ее в старину. На лаве сидит старый человек, выпрямив ноги. Скрещенные руки покоятся на животе, голова откинута назад, опорой ей – стена. Глаза старика закрыты. Весеннее солнце светит ему в лицо. Старик неподвижен, будто спит. Губы его шевелятся, как у читающего молитву. – Дед, ты опять мультики смотришь? Старик медленно открыл глаза и, почти не слушая внука, посмотрел на него взглядом человека, обладающего великим даром любить. Вот уж правду говорят, что внуков любят больше, чем своих детей. – Игорек, о каких мультиках ты говоришь? – Да о твоих же! – внук громко засмеялся молодым, полным силы и веселья смехом. – Дед, ты, наверное, мало ходил на дискотеку и не научился веселиться. Давай вместе, хоть и сегодня свалим на тусовку, есть новые хитовые диски. Закончив фразу, Игорек снова залился смехом. Люди в соседнем дворе оглянулись в его сторону. – В твои годы у меня тоже были диски… набитые патронами. Не любишь ты меня, Игорек, потому так со мной и говоришь. – Дед, да я тебя люблю больше всех. Если б я тебя не любил, я бы точно напугал тебя, а то думаю: «Не буду пугать, пусть побалдеет старый человек». Старик замолчал. В душе не было и тени обиды. Он уже давно привык к этим современным «приколистам». Все еще пытался понять, почему они такие пустые, мы такими не были. Голод и труд учили нас, у них другие учителя… – Дед, к тебе какой-то мужлан приехал, баба Паша прислала по тебя. – Кто приехал, сынок? – Да какой-то кореш, с тобой потусоваться хочет. – Перца б тебе на язык посыпать за словечка твои. – Вот видишь, вместо спасибо внуку сказать, ты меня ругаешь, а говоришь, невоспитан, шалопай. Так кто из нас шалопут недовоспитанный? Пора, давно пора заняться твоим довоспитанием, дед,– внук снова залился смехом. Старик подтянул ноги к лавке, сделал усилие для подъема. В теле что-то сопротивлялось, трещало, но все получилось: он поднялся и, будто ломая в себе что-то затвердевшее, мешающее двигаться, достаточно проворным шагом заковылял к дому.
– Здравствуйте! Я Иван Захарович, хозяин этого дома, а вы кто будете? Последние слова Иван Захарович выговаривал заикаясь и меняя тональность голоса. Перед ним стоял Ваня Колотушкин, такой же молодой, с той улыбкой и теми же рыжеватыми усами. А глаза! Ваничкины глаза 43-го года… У старика затрясло голову, губы, дальше тремор распространился на все тело: дрожали руки, дергались плечи... Внук отреагировал первым. Молнией приставил стул и, обняв с непривычной нежностью, посадил деда. Первый раз в жизни он не знал, как поставить деда «на место». Что-то доселе незнакомое, мучительное коснулось его пустозвонной души. Как бы подсознательно желая «спасать» деда, он обнял его за шею и стал пальцами массировать левое ухо деду. Но тремор усиливался. Тогда Игорек, как гипнотизер, присел и, смотря деду в глаза, начал умолять его успокоиться. Это произвело глубинное воздействие на старика. Опустившись к деду, внук обнял его за шею, прижал к себе и на ухо прошептал: «Я тебя люблю. Прошу, успокойся, давай разберемся, в чем дело. Ты же знаешь, какой я вредный, но я все равно тебя люблю и умоляю, успокойся, ты от такого волнения можешь умереть, а как же мне без тебя, дед!» Словно молодой бык, не чувствуя силы, он прижал дряхлое тело к себе, запрещая ему дрожать. Шокированный дед успокоился. Дрожание прекратилось. Глаза озарились новым светом – теперь уже удивление и интерес заменили прежние чувства. Губы его шевелились, как бы безмолвно проговаривая слова. И на сей раз, Игорек уже смотрел на эти губы не как на источник юмора,– они вызывали в нем сострадание. Наконец деде полностью пришел в себя: - Ванечка, мой золотой, это ты? – словно говорящая машина вымолвил Иван Захарович. «Ванечку» прорвало. Он также был поражен неожиданным приступом этого дряхлого, дорогого его сердцу человека, с которым он встречался второй раз. Впервые он увидел его в детстве, когда Иван Захарович приезжал к ним на Алтай к ним после смерти Сталина. - Я не Иван, я его сын Василий. Отец две недели назад умер. Он не хотел, чтобы я давал вам телеграмму, посоветовал мне лучше съездить к вам, чем звать на похороны. Вот я и приехал… Вы уже третий… Иван Захарович не смог удержать слезы. Они неудержимо катились по щекам, но глаза не мигали, они смотрели в одну точку. Там, видимо, было видно желаемое… Так плачут старые люди и маленькие дети. Подобно тому, как юморист заражает зал смехом, так его слезы повлияли на всех, кто находился в хате. Плакали все, даже Игорек прослезился. Первым опомнился ветеран, усилием воли постарался успокоиться. Он по-прежнему смотрел в ту же точку, но голос его изменился, и он перешел на торжественно-поэтический тон. – Вася, я твоему отцу однажды спас жизнь, а он мне дважды. Когда мы сидели с ним за чаркой, я его благодарил, а он мне запрещал это. – Ваня, мы же братья, зачем слова благодарности произносить!? Слава Богу, что мы есть еще и вместе,– так говорил он… – Я знаю, мне отец это не раз рассказывал. Он любил, повторять одни и те же истории, для него это – как медом по губам. Он это любил… Паша Михайловна, жена Ивана Захаровича, уже одряхлевшая, но, впрочем, слывшая некогда красавицей, смотрела них растерянно, сочувственно. Имея жесткий мужской характер, она сейчас плакала. Раньше никто не видел ее слез. Иван Захарович поднялся, подошел к гостю, взял его за руку и философски улыбнулся: – В природе улетать – это нормально. Я тоже улетел уже давно, еще тогда… но не полностью. Я и здесь жил долго… есть что и кого любить. Но, как говорят на Руси, надо и честь знать… Отец твой улетел, и мне пора… уже давно. Его глаза затеплились молодой улыбкой, без страдания и сожалений. – После всего, что досталось нам… – замолчал на полуслове. Улыбка застыла; на лицо лег отблеск чего-то очень далекого, незабываемого, святого. – Отец рассказывал тебе о нас?.. Опять слезы в горле. Бессовестные слезы, нет уж им контроля, что хотят, то и творят. – Отец на войне оставался до конца жизни. Заведи разговор о Космосе, он все равно закончит войной. – Это потому, что у вас там, на Алтае, еще не разучились слушать, помнить… Взгляды внука и деда встретились. Любящие глаза деда были далеки от упрека. Игорек смотрел твердым взглядом мужчины с чувством вины перед человеком, бесконечно любящим его. Незнакомое чувство щемило душу. Он снова подошел к деду, провел рукой по шее, похожей на гармошку. – Дедушка, я виноват! – Да ладно тебе, я что, судья? – Я судья… себе сам. Извини, если можешь… – Да что ты, вот сейчас при таком госте заладил. Бабуля, что ты нас не кормишь? Гость-то какой к нам пожаловал! – Я сейчас, я сейчас, сейчас,– Паша Михайловна вышла из оцепенения, рванула с места и, как заводная, начала хлопотать у стола.
Через два дня Василий Иванович уезжал во Львов. Всей семьей провожали его на вокзал. Игорек обещал, что когда закончит учебу и подзаработает денег – обязательно съездит к нему в гости. |