Николай Довгай

В созвездии Медузы

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава девятая

Похмелье

Мутные лучи холодного рассвета коснулись унылых топей Чёртовни. Горелик, с пустым лукошком в руке, спешил к реке. Клеопатра предупредила его, чтобы он этого не делал. Но разве он мог устоять?

Адский огонь пылал в его груди, башка раскалывалась на части. Его мучила жажда. За глоток воды он был готов сейчас прыгнуть в бездну преисподней – к красным мутантам, на Уровень Зет, к чертям собачьим, куда угодно. Пить, пить! Хотя бы чуть-чуть притушить этот невыносимый пожар, бушевавший в его груди.

О, Боже, что же это за мир такой, Господи?! Почему, почему он в нем оказался? Белиберда и Клеопатра, черти с вилами, одноглазый и Мокушка, бой с Толяном под оранжевой луной, голые красотки с мохнатыми хвостами, самогонное озеро, по которому он бегал этой ночью со вздыбленными от ужаса волосами – что это? Реальность? Или же белая горячка?

О, если бы это была всего лишь белая горячка!

Очень, очень хотелось верить в то, что он просто допился чертиков – вот ему и мерещится всякая чушь. Ведь от белой горячки можно и излечиться, если, конечно, взяться за дело с умом. (А уж ума-то ему как раз и не занимать!) Но что, если это не белочка? Что, если он и впрямь увезен Железным Змием за тридевять земель, за Лысую Гору, к черту на рога? Тогда его дело – швах, тогда – кранты!

Впрочем, каким-то шестым чувством, он уже знал, он предугадывал, что так оно и есть – он в Чёртовне, и назад ему хода нет! Узлы его судьбы связаны еще там, в прежней жизни – и связаны им же самим. Так что черноголовые демоны высадили его на этой станции не случайно! О, нет, не случайно! Они привезли его именно туда, куда и следовало привести.

Разве там, в своем родном городе, он не был связан незримыми нитями с Клеопатрой и с Белибердой, с этим дурьем озером, с хвостатыми красотками? И разве не бывал он здесь и раньше в тяжелых снах, после отвратительных оргий и пьяных дебошей, когда его душа странствовала над этими мрачными топями под оранжевой луной?

О, он уже и раньше спускался в эти смрадные норы преисподней, где обитал ненасытный Глиста. Он бывал в адских городах, населенных тупоголовыми Титанами; красные карлики жгли его раскаленными щипцами, когда его тело пребывало в темных омутах пьяного сна. Он видел чертей, которые звали его к себе из черных провалов преисподней. Неудивительно, что и Клеопатра, и Белла, и Белиберда сразу же признали в нем своего. И для одноглазого он тоже был своим, братишкой. Вот, вот отчего ему здесь все так знакомо ему, вот почему он в этих местах – как у себя дома!

Река виднелась шагах в ста от него, и Горелик, держась ладонью за покалывающий бок, ускорил ход.

…Когда они вылезали из пьяного омута под эти тоскливые небеса, Клеопатра вручила ему лукошко и сказала, указывая на красную ягоду, произраставшую на болотных кочках:

– Это – цигель, любимое лакомство Глисты. Хочешь поладить с шефом – накоси ему цигеля побольше. А нет…

Весельчак Белиберда – опухший, с трясущимися руками, был настолько плох, что даже не отпустил, в пояснение слов Клеопатры, ни одной из своих плоских шуточек. Не лучшим образом выглядела и блистательная Белла. Можно ли вообразить себе зрелище, более удручающее, чем похмелье перепивших бесов?

– …Учти, это дело архиважное, можно даже сказать, политическое! – вправляла мозги Горелику Клеопатра. – Так что не подкачай. Вот это – наша территория,– она очертила клюкой пространство, терявшееся серой пелене. – А там, за Чёрной Речкой – Ведьмаки, Лярвин хвост, Бандюги… К реке не ходи!

– Почему?

– По кочану! Там чужие. Поймают – надерут задницу так, что мало не покажется!

– Понял,– сказал Горелик со смирением подчиненного, получающего указания от своего непосредственного начальства.

– Сбор – ровно через два часа, у этой норы,– мамка коснулась палкой камня, поправила рукой слегка опавшую бутафорскую грудь. – Пойдем к Глисте. Смотри, не опаздывай. Глиста этого не любит.

– Понял.

– К завтраку мы должны быть у него.

– Ясно.

– Представлю ему тебя.

– Понятно.

– Итак, наши цели ясны, задачи определены,– провозгласила мамка. – За работу, товарищи!

Получив вводный инструктаж, бесы разбрелись по широким просторам болот собирать для Глисты лакомство. Горелик, несмотря на предостережение Клеопатры, решил пойти своим, самобытным путем – он направился в сторону реки.

Чудна Чёрная Речка после чумного бодуна, да на отпадном похмелье…

Плакучие ивы склонили к прохладной воде свои зеленые кудри; кусты дикой розы дремлют в прохладных объятиях мутного утра; корявые вербы задумчиво покачивают верхушками в туманной мгле.

Редкое существо – и не птица, и не черепаха – зависнет над кустом конопли, поблескивая перламутровым панцирем в холодных лучах унылого солнца, и полетит к другому берегу – к Ведьмакам, к Бандюкам, к Лярвиному Хвосту…

Оказавшись на берегу реки, Горелый плюхнулся на живот и стал жадно пить холодную воду. При этом он не заметил, как из-за куста ветлы бесшумно выскользнули две мрачные фигуры – только почувствовал удар чем-то твердым в затылок и канул в небытие.

– Ну что, он?

– А хрен его в лярвин хвост знает! По описанию, вроде похож. Вишь, рожа какая мерзкая.

– Ну, рожи-то у них тут у всех мерзкие,– заметил Форс. – Ладно, вяжи его покрепче. Там разберутся. 

Тюря завел Горелику руки за спину и связал их веревкой.

– Заткни ему рот,– сказал Форс. – Нам сюрпризы ни к чему.

Всунув в рот беса кусок грязной тряпки, Тюря кивнул на пустое лукошко, валявшееся на берегу и сказал:

– Видать, парень Глисты!

– А мне по барабану, чей он там парень. Плевать я хотел на их бражку.

Произнеся эти слова, Форс презрительно сплюнул. Он подошел к бесчувственному телу Горелого и с силой пнул его носком кирзового сапога под ребра. Ребра хрустнули

– Так что, двинули? – сказал Тюря.

– Сейчас,– сказал Форс.

Он отошел к кусту ракиты и помочился. Потом бандюги подняли беса и, держа его – один под руки, а другой за ноги – поволоки вдоль берега. Метров через триста, у указателя с табличкой «Ведьмаки», они остановились.

– Кажись, оклемался,– сказал Форс.

Он спросил у Горелика:

– Стоять сможешь?

Горелик кивнул. Братки поставили пленника на ноги. Тюря вынул у него изо рта кляп и спросил:

– И чей же ты такой будешь, касатик?

– Мамкин,– сказал Горелик, глядя на бандюков круглыми обалделыми глазами.

– Ишь, юморист! – Тюря оскалился, демонстрируя свои крупные лошадиные зубы. – Ну, ничего. Счас тебя враз расколют, кто ты такой есть и чего ошиваешься в этих местах.

Вниз по течению, чуть ниже указателя, стояла на якоре баржа. На ней была выстроена надстройка из рифленого металла с плоской крышей, занимавшая почти всю площадь палубы. Со стороны кормы, перед которой стояли на берегу братки, стены не было, и в открытое пространство на воду подали отблески красного зарева – словно из поддувала растопленной печи. 

– Так что, заткнуть тебе пасть – али будешь молча сопеть в две дырочки? – поинтересовался Тюря.

– Буду молча сопеть в две дырочки,– сказал чемпион Чёртовни.

– Годится. Но если вякнешь что-нибудь без моего позволения – голову отшибу. Ферштейн?

– Ферштейн.

Тюря с Форсом, ведя пленника под руки, подошли к лодке на берегу реки. Они спустили ее на воду.

– Сейчас я развяжу тебе руки,– сказал Тюря. – Но смотри у меня, без фокусов. Я этого не люблю.

Он развязал веревку на запястьях Горелика. Они сели в лодку и, подплыв к барже, поочередно взобрались по трапу на палубу. Затем вошли вовнутрь надстройки.

Посреди помещения, в кресле, сидела старуха с таким зловещим лицом, что от одного ее вида кровь стыла в жилах. Рядом стояла невысокая тумбочка, и на ней стояла ваза с пучками какой-то травы. За ее спиной, в кузнечном горне, алели раскаленные угли. На них лежали щипцы и заостренные крючья. Тюря с Форсом замерли по бокам пленника, вытянув руки по швам.

– Ну? – сказала старуха суровым повелительным тоном.

– Вот, привели,– доложил Тюря. – Шлялся у реки.

Старуха махнула сухой ладошкой:

– Ладно, ступайте.

– А с ним что? – спросил Форс.

– Пускай останется.

Подручные ведьмы покинули баржу.

– Аида Иудовна, вы? – воскликнул Горелик, дрожа от страха, и его гнусная рожа расплылась в льстивой улыбке. – А я-то вас сразу даже и не признал, хи-хи-хи… Богатыми будете!

– Садись,– сказала госпожа Кривогорбатова, указывая Горелику на металлический табутер.

Пока он усаживался, она следила за ним холодным, как у змеи, взглядом.

– У меня к тебе дело.

– Я слушаю вас, Аида Иудовна! Всегда, всегда рад помочь вам всем, чем только могу!

Он осторожно потрогал рукой шишку на затылке, продолжая заискивающе улыбаться.

– Помнится, ты рассказывал мне о своей тетке… как там, бишь, ее зовут?

– О тетке Алине?

– О ней. И об ее волшебной амфоре. Так вот, я желаю знать заклинания, с помощью которых можно превратить этого умника Конфеткина в джина.

– А разве он здесь?

– Не твоего ума дело.

– Но амфоры-то тут все равно нет?

– Это тебя не касается. 

– Конечно! Конечно! – заюлил бес. – Я просто так спросил.

– Говори!

Бес поджал хвост:

– Но… Аида Иудовна, родненькая, золотая моя, ведь я же этого не знаю. Верьте мне,– Горелик прижал ладонь к груди, сообщая своей физиономии выражение собачьей преданности. – Тайну древних заклятий в нашем роду хранит одна лишь только тетка Алина! Она! И только она одна в курсе всех этих дел!

– Да ты, я вижу, решил поиздеваться  надо мной? – вскипела Кривогорбатова. – Ах ты, фря! Козявка ты навозная. Ты что же, хочешь уверить меня, будто ни разу не попытался сунуть свой длинный пронырливый нос в дела твоей тетки?

– Аидушка Иудовна, милая, дорогая моя! Вот как на духу вам клянусь! Один, один только раз в жизни, когда я был еще вот таким вот бесенком,– Горелик опустил руку к своему колену,– я попробовал было подглядеть, как тетка колдует над амфорой – и мне влетело за это так, что я и думать об этом забыл. Вот верите ли, она меня самого чуть было в амфору не засадила!

– Ну, что ж,– сказала старая ведьма. – По-моему, ты страдаешь амнезией. К счастью, у меня имеется чудесное средство от этой хвори. Сейчас мы проверим его на тебе.

Госпожа Кривогорбатова поднялась с кресел и направилась к горну. От нее исходила такая зловещая сила, что Горелик не смел и шелохнуться. Он сидел на табурете, словно пригвожденный к нему невидимыми гвоздями. Старая ведьма взяла с углей раскаленный крюк. Она приблизилась к своей жертве, держа в руке это страшное орудие пытки.

– Аида Иудовна, солнышко, что вы собираетесь делать? – побелевшими губами прошептал Горелый.

Лицо старой ведьмы исказилось в ужасной гримасе:

– Немного освежить твою память. 

Она воткнула Горелику крюк под ребро. Бес заорал благим матом:

– А-а! Вспомнил! Вспомнил!

Прут задымил, потянуло паленым мясом. Стоявшие на берегу братки – Тюря и Форс – услышав этот нечеловеческий вопль, в ужасе бросились наутек. Лицо Кривогорбатовой пылало сатанинской радостью.

– Ну? – прошипела старуха.

Бес, дрожащим голосом, произнес нужные заклинания.

– Ладно,– сказала ведьма. – Сейчас я проверю это. Оставайся пока тут.

Она подошла к горну и постучала по его боковой стене крюком. Из поддувала выскочили два маленьких черта.

– Присмотрите пока за этим пронырой,– распорядилась ведьма. – Глаз с него не спускайте. Я скоро вернусь.

Она обернулась к Горелику:

– И если ты меня обманул…

Старуха не окончила фразу, но посмотрела на цирика так, что все стало ясно и без слов.

Она достала из тумбочки волшебную амфору и подошла к метле, прислоненной к стене у входа. Сев на нее верхом, ведьма улетела на другой берег реки.

Глава десятая

Волшебная амфора

 Кто я? И почему я здесь? – подумал Конфеткин.

Он стоял в полутемной комнате, без окон и дверей. Комната была оклеена бледно-розовыми обоями с цветочным орнаментом. Сквозь стены не проникало ни единого звука, но он знал, что снаружи бурлит жизнь. Здесь же время точно остановилось. Мысли текли медленно, вяло, подобно каплям, сочащимся с каменного свода. Они капали в его сознание вопросами:

– Как я попал сюда? Как выбраться отсюда? Кто я? Кто я?

Он взглянул на свои руки – то были руки могучего черного воина, дикаря, покрытые волосяным покровом. Из одежды на нем была одна лишь набедренная повязка. Его грудь бурно вздымалась под его мощным дыханием. Зазвучали ритмичные звуки – звуки барабанов, в которые бьют ладонями негры, исполняя у костров свои ритуальные пляски, и он начал делать танцевальные движения, скользя по комнате.

Он исполнял танец воина. Тело бугрилось мышцами, и оно было очень легким и гибким. Он чувствовал в себе невероятную мощь, и дикое желание вырваться на волю из этого оклеенного бледно-розовыми обоями гроба!

Там, за стенами, светило солнце, жили люди! Почему же он должен оставаться тут?

Исполняя свой варварский танец, он совершал огромные прыжки, взмывал к потолку – и комната, чудесным образом, удлинялась и опускалась, расширялась и сужалась в такт его движениям. Желая вырваться из темницы, он начал яростно колотить по стенам кулаками, но его удары вязли в них, словно в резине.

Он опустился на пол и сел,  привалившись спиной к стене.

Неужели ему никогда не выбраться отсюда, не увидеть солнца, человеческих лиц? За что, за какие провинности он заключен в эту темницу?

Вдруг над потолком что-то заскрежетало. Сверху брызнул свет – казалось, кто-то невидимый сдвинул там, наверху, круглую крышку.

Он вскочил на ноги.

Его тело начало разряжаться, превращаясь в блестящую эфирную струю. В этой струе пульсировало его горячее сердце, сознание было живым и ясным. Конфеткин начал удлиняться, волоча за собой молочно-белый шлейф и испытывая при этом восхитительное, ни с чем не сравнимое, чувство полета. Он стремительно понесся к кольцу света, и в его ушах засвистел ветер. Переносицу в районе бровей сковал легкий холодок. Но это было приятное ощущение. Он вылетел из горловины амфоры, за пределы своей тюрьмы, в образе легкого пара, и стал разрастаться в размерах, наполняясь исполинской отвагой и силой.

Он чувствовал, что теперь ему подвластно все. Он может вершить любые дела, и ни в чем ему не будет препятствий!

Он опустился на землю и скрестил руки на груди – могучий всесильный джин. Вдали виделись горы, а вокруг него расстилался лес, и он стоял по пояс среди деревьев, словно в траве. Лес был испещрен множеством болот, речушек и озер. Серые облака клубились над его головой, и в одной из туч, словно в махонькое мутное оконце, смотрелось бледное холодное солнце.

У его ног стояла старуха в черном галифе, с треххвостой плетью в кулачке, и в его голове сама собой сложилась фраза:

– Слушаюсь и повинуюсь, о, моя повелительница!

Но тут неизвестно откуда в его сознание влетел вопрос:

– Кто ты?

И, словно бы в небесах открылся шлюз – с горних вершин на него хлынули тонкие, вибрирующие волны любви. В его сердце явственно зазвучали слова, сказанные знакомым голосом:

– Ты – светлый воин! Семя могучего, древнего рода!

Его охватила бурная, ни с чем не сравнимая радость.

– А кто передо мной? – задал он безмолвный вопрос.

– Слуга тьмы.

Ни о каком повиновении теперь уже не могло быть и речи.

– Ну, что стоишь? – злобно выкрикнула старая карга. – Я – твоя повелительница! Поклонись мне! Отныне ты – мой раб.

– Нет, я не раб тебе, – гордо ответил ей великан.

– А кто же ты? Ты – мой джин, невольник! – вскричала злобная старуха. – Я освободила тебя из волшебной амфоры. И теперь ты обязан служить мне верой и правдой, одной лишь только мне!

– Да неужели? – насмешливо спросил Конфета, и старая ведьма поняла, что она узнана им.

– Ну, так отправляйся же тогда назад, в свою темницу! – в бешенстве заревела ведьма. – И сиди в ней до скончания веков, глупый мальчишка!

Она стала выкрикивать заклятия, и Конфеткин почувствовал, что его бьет озноб – он снова стал уменьшаться в размерах. Достигнув величины мышонка, он взмыл под облака и, подхваченный неведомой силой, низринулся в волшебный сосуд. Крышка задвинулась за ним, и он вновь оказался в сиреневой полутьме.

Госпожа Кривогорбатова, раздосадовано прихватив амфору с земли, приблизилась к кривому дереву с большим овальным дуплом. Она протиснулась в него. Из полумрака на нее смотрели два желтых светящихся глаза.

– Тина,– негромко окликнула ведьма.

Раздался тонкий свистящий звук. Какое-то существо, похожее то ли на огромного слизняка, то ли на улитку, подползло к ее ногам. Из белесой головы у него отходило два длинных расходящихся усика.

– Отвези меня на Уровень Зет,– приказала старуха.

Она уселась Тине на спину, у самой головы, и та заскользила в какую-то нору, уходящую вниз.

Поначалу они двигались в полной темноте, петляя по причудливым извивам норы, спускаясь все ниже и ниже. Ведьма держала волшебную амфору под рукой, другой же она ухватилась за некое подобие уздечки. Нора то и дело  разветвлялась, от нее отходили боковые лазы, большие и малые туннели, и в них, наконец, замерцал грязно-сизый, словно разлитая гуашь, свет. Временами они попадали в пещеры, населенные жителями подземного мира, и, желая избежать встреч с ними, всякий раз сворачивали в какой-нибудь боковой ход. И все же уйти от столкновения с обитателями преисподней им не удалось. Случилось это в верхних слоях, на сравнительно небольшой глубине, где водилась всевозможная нечисть – пройдохи, воры, пьяницы и прочее отребье. Тина, со своей грозной наездницей на спине, выползла на одну из галерей, освещенную скупым сизым светом и двинулась к лазу, находящемуся метрах в тридцати. И тут из-за угла вывалилась шайка Глисты.

Подземный коридор был довольно высок и Глиста – тонкий, длинный и сутулый, в черных трусах, доходивших ему до колен, и в больших стоптанных сапогах – шагал впереди своего кодла, едва не касаясь головой потолка. В одной руке он держал плетеную корзину с цигелем. Тело у него было белесым и скользким, как у глисты.

За предводителем двигалось разномастная полупьяная орда – уродливые карлики, ловеласы со свиными рылами, безобразные кокотки в рваном тряпье. Были тут и уже знакомые читателю Клеопатра и Одноглазый, Белиберда и Белла.

– Ого! – воскликнул Глиста, останавливаясь перед Тиной и ее страшной всадницей. – Глядите-ка, братцы, какая у нас гостья!

Пришельцев окружила пестрая шумливая толпа. Она разглядывала старую ведьму, сидевшую на неком подобии гусеницы, как нечто диковинное и далеко небезопасное.

– Кто это? – спросил Белиберда у мамки.

– Черная бабочка из бездн мрака,– сказала Клеопатра. – Держись от нее подальше, сынку. Она опасней, гремучей змеи.

Одноглазый поднял палку с намерением ткнуть ею Тине в морду – но та так шикнула на него, что он тут же отпрянул.

– Ух, ты, бляха-муха! – воскликнул он с веселым смешком. – Не ндравится, падла!

Глиста взял из корзины несколько ягод и отправил их себе в рот. Он жевал их с тупым удовольствием. У него была бритая голова, с большими оттопыренными ушами, покрытая лишаем. Под выступающими надбровными дугами светились холодные раскосые глаза.

– Привет, старая задница,– сказал он ведьме. – Куда путь-дорогу держишь?

– Куда надо, туда и держу,– отрезала ведьма.

– А что это у тебя за кувшин?

– Тебе-то что?

– У тебя спрашивают – отвечай.

– На болоте нашла.

– А что в нем?

– Не знаю.

– Ладно, давай его сюда,– сказал Глиста, протягивая руку к волшебной амфоре. – Поглядим.

– Убери лапы, Глиста,– сказала ведьма.

– А то, что будет?

Разговаривая со старухой, он не прекращал жевать свой цигель

– А то и будет. Это вещь Елизара! – пояснила ведьма. – Хочешь иметь дело с ним? – она протянула Глисте волшебную амфору. – Хорошо. На, бери! Но только потом не говори, что я тебя не предупредила.

Ее блеф удался.

– Ладно, ладно,– сказал Глиста. – Я в дела Елизара не лезу. Но ты тормознула моего парня, Горелого. Он пошел собирать для меня цигель – а ты его тормознула. Нехорошо это.

– Не знаю, о чем ты,– сказала старуха, довольная тем, что разговор перешел на другую тему.

– Ладно, кончай треп, Ида. Ты на моей территории, и ты знаешь это. И ты тормознула моего бойца. За это придется ответить.

– А откуда мне было знать, что он – твой боец? – возразила старуха.

– Но теперь-то ты знаешь это?

– Ну, и?

– Так ты тормознула его?

– Допустим.

– И где же он теперь?

– Понятия не имею. Мы с ним немного побазарили – и он свалил.

– Я вижу, ты так и не поняла меня, Ида,– начал втолковывать ей Глиста. – Я знаю, что Горелого повязали твои парни – Тюря и Форс. И я хочу знать, где он. Ты же сама видишь, братва только и ждет случая, чтобы повеселиться. Она нервничает, ей не по душе твои манеры… Так как, будешь говорить? 

– О чем? – она разыгрывала из себя недотепу.

– Ну, ты и фря, Аидка! Ты что, в самом деле, такая тупая? Где мой боец, Горелый?

– А! На барже, что у Ведьмаков.

– Вот так-то лучше,– фыркнул Глиста. – Скажи своим чертякам, чтобы они его отпустили.

– Ладно, забирай свое фуфло. Тина, передашь Тюре и Форсу, что я велела отпустить этого урода,– распорядилась ведьма. – А теперь пропусти меня, Глиста. Нам ни к чему ссориться. У меня дело к Елизару, а он не любит ждать.

– Ладно. Считай, что на первый раз это сошло тебе с рук,– сказал Глиста и отправил в рот красную ягоду. – Но только больше не делай так, Ида. Никогда не делай так, старая ты задница,– он помахал пальцем перед носом старухи. – А не то и Елизар тебе не поможет. Пропустите их.

Кодло Глисты расступилось, и старая ведьма, верхом на Тине, двинулась к боковому ответвлению подземной галереи. Достигнув бокового лаза, они стали просачиваться, словно черви в пористом сыре, все глубже и глубже в недра планеты. Им удалось избежать встреч с красными мутантами и другими обитателями более низких пластов. Наконец они добрались до круглого горизонтального ствола, пробитого в скале, в конце которого брезжил слабый свет. Пройдя по нему, они вышли на каменный карниз, прилепившийся к отвесной скале. Старая ведьма слезла с Тины и подошла к краю уступа.

Внизу расстилалась долина, а за нею тянулась горная цепь. На одной из дальних вершин лежало озеро, и с него низвергался водопад, превращаясь в бурную реку, убегающую в необозримую даль. На ее берегах раскинулся город. С правой руки блестело море, и над ним горело мутное косматое солнце. От реки по направлению к морю тянулся канал – но воды в нем не было, и он был прорыт лишь на одну треть длины. С высоты каменного уступа было видно, как на канале, словно муравьи, копошатся фигурки людей.

Ведьма повернулась к Тине:

– Ты свободна.

Когда Тина скрылась в норе, Госпожа Кривогорбатова поставила волшебную амфору на край уступа, взмахнула руками, и превратилась в черный трепещущий круг, на котором хищно змеился тонкий рисунок, подобный тому, что можно увидеть на кобре. Круг взмыл над карнизом, его края вытянулись, словно руки, подхватили волшебную амфору и заскользили над долиной – за реку, к горному хребту. 

продолжение следует