Николай Довгай

В созвездии Медузы

Глава пятая

Путь в небеса

Комиссар возился с замком. У лестницы было темно, и он подсвечивал себе фонариком.

Замок был старый, заржавелый, и к тому же столь допотопной конструкции, что его смог бы открыть и младенец. И все-таки он не поддавался.

Но вот послышался тихий щелчок. Комиссар приподнял дужку замка и аккуратно снял его с ушек. Затем присел на корточки, протянул руку сквозь прутья решетки и опустил замок на ступеньку бетонной лестницы, подле стены. После этого встал и медленно, очень медленно потянул на себя решетку.

Комиссар старался действовать бесшумно. И все-таки решетка, провернувшись на несмазанных петлях, издала громкий скрежет. Одновременно с этим по ступеням лестницы, с ужасным грохотом, покатилось пустое ведро, и из черного зева лестничного марша, сверкая круглыми зелеными глазищами, выскочил перепуганный кот.

Комиссар замер на месте. Минуту или две он стоял неподвижно, чутко вслушиваясь в ночные звуки.

«Да! Нужно было смазать петли подсолнечным маслом»,– с некоторым запозданием подумал он.

Впрочем, пока все было тихо.

Присвечивая себе под ноги фонарем, Конфеткин стал осторожно подниматься по лестнице, стараясь не наткнуться на какое-нибудь ведро, швабру, совок или ржавый таз, которые в изобилии громоздились на его пути. Воздух был затхлый, явственно ощущался запах плесени. Наконец он достиг последней ступени и, выйдя на маленькую узенькую площадку, остановился перед грубо сколоченной дверью. На его счастье, замка на ней не было: в ушках торчала лишь проволока, небрежно скученная на два или три витка.

Конфеткин без особых усилий раскрутил проволоку и открыл дверь.

В глаза блеснул звездный свет. Пахнуло свежим ветерком.

Звезд было много, и они были необычайно красивы. За то время, что Конфеткин провел дома, небо очистилось, и теперь ночные светила мерцали в широких проемах серых туч.

Пригнув голову, легендарный сыщик переступил порог слухового окна и вышел на плоскую крышу дома. С правой руки, словно прибитая гвоздиком к небесам, висела неполная луна. Конфеткин сделал еще несколько шагов и осмотрелся.

По периметру крыши тянулся невысокий парапет, отбрасывая на кровлю густые черные тени. В нескольких местах крыши торчали антенны, а посреди них свечей уходила в небеса длинная узкая конструкция, назначение которой он не мог определить. Вдали светились редкие огни ночного города.

Для того чтобы попасть сюда, комиссару пришлось прибегнуть к хитроумной уловке – он сделал вид, будто прилежно учит стихи и, поскольку такое явление было крайне редким и удивительным в их доме, его никто не тревожил. Даже сестра, при виде столь великого чуда, порхала вокруг комиссара на цыпочках. Желая окончательно сбить всех с толку, Конфета заявил, что желает лечь спать пораньше, с тем, чтобы утром, на свежую голову, еще разок повторить стихотворение. Самое удивительное заключалось в том, что все повелись на его удочку. Для очистки совести, он и впрямь попытался вызубрить несколько четверостиший, но вскоре понял полную бесперспективность этой затеи. А посему задвинул учебник куда подальше, юркнул в кровать и сделал вид, что уснул. Через какое-то время дом погрузился в сонную тишину, и тогда комиссар тихонько выскользнул из-под одеяла. Он оделся в темноте и на цыпочках прокрался в прихожую. Взглянул на наручные часы. Засек точное время. Было без четверти 12.

Он надел ботинки, пальто, шапку и, с величайшими предосторожностями, выбрался из квартиры.

Сейчас до полночи оставалось пять минут…

Верхняя часть конструкции, привлекшего внимание комиссара, терялась в заоблачных высях. Посасывая леденец, знаменитый сыщик двинулся к ней по мягкой рубероидной кровле.

Приблизившись к конструкции, Конфеткин осветил фонарем ее нижнюю часть. Перед ним оказалась обыкновенная лестница, сваренная из труб. Луч фонаря скользнул выше, выхватывая из темноты ряд трубчатых ступенек.

Все было ясно…Комиссар погасил фонарь.

Он стоял под звездным небосводом, на плоской крыше высокого дома, заломив шапку за затылок, и смотрел ввысь.

Достанет ли у него смелости и сил на то, чтобы подняться вверх? Что ожидает его там, в звездной вышине? Не глупо ли карабкаться, сломя голову, неведомо куда, подвергаясь опасности сорваться вниз и разбиться насмерть? Не лучше ли потихоньку спуститься в свою квартиру и лечь спать в теплую мягкую постель?

Кто сможет упрекнуть его за это? Да и кто, вообще, будет об этом знать?

Казалось, эти мыслишки нашептывает ему кто-то невидимый, стоящий рядом. В какой-то миг комиссару даже почудилось, что он ощущает его присутствие. Или это ему лишь показалось?

Но вот на его наручных часах заиграла простенькая мелодия – наступила полночь.

В этот момент комиссар вдруг вспомнил об Оленьке, и им овладела холодная решимость. Он взялся за трубчатые перекладины лестницы и начал свой подъем в небеса.

Действительно ли он услышал при этом внизу чей-то злобный скрежет? Или это ветер трепал жестяной козырек парапета?

Первые двадцать или тридцать ступеней комиссар преодолел без особого напряжения. При этом он ни разу не оглянулся назад. Затем подъем затруднился.

На высоте ветер начал усиливаться. Казалось, он вот-вот сорвет с него шапку. Толстое пальто сковывало движения. Руки стали неметь, ладони покрылись липкими потом, и он сжимал ими перекладины изо всех сил, боясь упасть. В довершение всех бед, он почувствовал в теле предательскую дрожь.

Комиссар уцепился за поперечину, чувствуя, что больше не в силах подняться ни на одну ступеньку. Его подташнивало, голова кружилась, и им овладел панический страх высоты.

Один, в черном небе, высоко над землей…

Может быть, все-таки стоит спуститься вниз, пока не поздно?

Игра зашла слишком далеко!

Нужно быть сумасшедшим, чтобы взбираться по этой лестнице неизвестно куда!

Где гарантия, что полученная им телеграмма – не ловкий трюк каких-то хохмачей? Что это – не западня? Не ловушка, в которую он сейчас лезет сам, по своей собственной воле?

Сомнения стали одолевать его.

Там, внизу, на Земле – так надежно и уютно! Там не упадешь с высоты. А тут…

Он стиснул зубы, зажмурил глаза… и  вновь полез вверх.

Он упрямо продирался ввысь, ни на что не надеясь. Просто тупо и монотонно перебирал руками и ногами, не думая ни о чем.

Он не видел ни звезд, ни луны, ни ночных облаков, плавающих над его головой и под ногами. Божественная краса небес была сокрыта от него. Была лишь работа – нудная, упорная, тяжелая работа.

Долго ли он взбирался вверх? На каком этапе пути впервые возникла мысль о том, что назад возврата нет? Когда он почувствовал, что в него стала вливаться уверенность в себе, в своих силах?

Тело становилось все легче, все невесомей.  Казалось, теперь он был осиян мягким, лучезарным светом.

Он открыл глаза.

Картина небывалой красы потрясла его душу.

Лестница была как бы припорошена сверкающим инеем. Звезды светили совсем близко – казалось, протяни руку, и ты дотянешься до одной из них. Луна, прикрывшись пушистым облачком, словно невеста серебристой фатой, величаво плыла в праздничном небе. А далеко внизу покоилась золотистая полупрозрачная твердь, и под ней просвечивали, преломляясь, как бы сквозь слой полупрозрачного масла, кристаллы белых звезд.

Комиссар ухватился рукой за перекладину и, стоя на одной ноге, принялся осматривать эти восхитительные небеса.

Радость, восторг, умиление и покой озарили его душу. Тело было легким, как пух. Он полез выше – все выше и выше.

Но с определенного  момента подъем вновь затруднился. Небо на глазах начало менять свои краски: становилось темнее, глуше; звезды превратились в далекие крохотные огоньки. Сквозь чернильную темень сыпались на его голову, плечи, грудь серебристые волокна света, свиваясь в искрящийся кокон и влача за ним длинный шлейф.

Теперь он стал похож на одинокий огонек, упрямо прочерчивающий ночное небо.

Ему все чаще приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть на достигнутой высоте. Иногда им овладевало желание спуститься вниз на две-три ступеньки. Почему-то казалось, что там, на нижних ступенях надежней, легче…

Нет, речь не шла о том, чтобы начать спуск назад. Но ведь он и так уже достиг неимоверных высот! Передохнув на чуть более низком уровне, он снова сможет без особого труда взойти на прежнюю высоту, а затем, с новыми силами, продолжить штурм небес.

Где, на каком этапе подъема лестница дрогнула, пошатнулась и Конфета, сорвавшись, полетел вниз?

Он исхитрился все же, каким-то чудом, ухватиться в полете за стойку лестницы и удержаться на ней.

Шапка слетела с его головы.

Изловчившись, он вновь утвердился на одной из ступеней лестницы.

Он не упал! Нет, он не упал! Он остался на лестнице среди тускло мерцающего неба.

На какое количество ступеней он слетел?

Впрочем, с этим все равно теперь уже ничего нельзя было поделать. Теперь комиссар был вынужден начинать подъем с того уровня, на котором он стоял. Восстановив дыхание, он вновь устремился в небеса.

Как это ни странно, но двигаться стало труднее, намного труднее, чем прежде. Тело точно налилось свинцом, руки и ноги отказывали повиноваться ему. А ведь он уже преодолевал весь этот путь!

Комиссар стиснул зубы и закрыл глаза…

И снова был монотонный, каторжный труд...

Он не знал, что ожидает его впереди. Возможно, все-таки следовало прислушаться к голосу здравого смысла? Ведь его аргументы были так логичны, так ясны. А эта его затея с покорением небес – не являлась ли она чистейшим безумием?

Впрочем, уже поздно было что-либо менять. Это был его путь. Он сам избрал его.

Но почему подъем теперь давается с таким трудом?

Вот, он уже не может заставить себя подняться вверх и на одну ступеньку.

А лестница, похоже, не имеет конца...

Конфеткин задрал голову и увидел перед собой, на расстоянии вытянутой руки, витое чугунное ограждение. В нем зиял проем, и в него упирался  конец лестницы. С неимоверным трудом Конфеткин поднял руку, и она бессильно зависла в воздухе. И вдруг навстречу ему протянулась крепкая мускулистая рука с изображением Солнца на тыльной стороне ладони. Рука ухватила комиссара за запястье и потянула его вверх.

Конфеткин, словно рыба, вытянутая из воды, перевалился за ограждения.

Глава шестая

Небесный город

Булыжный тротуар, на котором оказался наш герой, возвышался над проезжей частью моста.

По мостовой цокали копыта. Комиссар приподнялся на локте и увидел на мосту карету, запряженную тройкой гнедых лошадей. Ее сопровождал казачий эскорт. Рослые воины сидели попарно на холеных конях – двое спереди, и двое позади. На боках у них болтались сабли, а за спинами висели винтовки с примкнутыми штыками. На козлах восседал кучер в овчинном тулупе. Когда кортеж поравнялся с комиссаром, в окне кареты проплыл профиль старой важной дамы, затененный полупрозрачной вуалеткой. У женщины были припухлые щеки и маленький вздернутый нос.

Почему-то Конфеткину показалось, что в ее облике, скрытом вуалью, проглядывало нечто надменное, хищное, злое, и в его сердце вдруг дохнуло ледяным холодком.

Преодолевая вялость, комиссар встал на ноги. Карета удалялась. Над мостом всплывало бледное белое солнце, рассеивая сквозь дымку облаков холодный утренний свет. Воздух был туманным, теплым – пожалуй, в пальто становилось уже и жарковато.

Проема в ограде уже не было. Конфеткин с недоумением  провел рукой по чугунным перилам…

Он был готов поклясться бородой Карабаса Барабаса, что уже бывал на этом мосту, и не один раз. В дни  своего детства комиссар исколесил его вдоль и поперек. Правда, тогда на дороге лежал асфальт, а не брусчатка, да и решетка, набранная из стальных квадратных прутьев, имела совсем иной вид…

Он перегнулся через ограждения и посмотрел вниз. Под ним лениво плескалась вода. Бетонные быки, на которых покоился мост, оставались все теми же, что и в дни его детства…

Он выпрямился и, пожав плечами, двинулся по тротуару вслед за скрывшейся каретой.

У него не оставалось сомнений в том, что он шагает по мосту, соединяющему старую часть города с островом. Мост этот поменял свое убранство – это так. Он оделся в старинные мостовые и изящные ограды, но, тем не менее, его основа оставалась все той же.

Достигнув середины моста, Конфеткин остановился.

Перед ним извивалась знакомая до боли река. На ее левом берегу лежало небольшое озерцо, соединенное с руслом узким рукавом. По другую сторону протоки виднелись огороды.

Сколько раз в дни своего детства он переплывал с дружками через этот ручеек и делал налеты на огурцы и помидоры, росшие на огородах? А сколько раз они заплывали на самую середину речки, к проходившим мимо баржам, и таскали с них большущие полосатые арбузы?

А вон и лодочный причал! Только теперь на нем вместо дюралевых плоскодонок чернеют стародавние шлюпки и баркасы. А вдали, в том месте, где река вливается в залив, стоит у пристани красивый парусный фрегат!

Туман стал редеть, серебристое солнце всплывало все выше.

Конфеткин спустился с моста и оказался на площади. На ней он не увидел ни троллейбусных остановок, ни магазинов и кафе. Повсюду сновал мастеровой люд в одеждах давно минувшей эпохи, во многих местах стояли наковальни, тут и там звенели молотами кузнецы.

Он миновал «Кузни» и двинулся дорогой, ведущей к его дому. Улица уходила в гору и была намного шире, чем в дни его детства. До дома, где он жил еще до переезда в новый микрорайон, было рукой подать.

Комиссар свернул вправо, на улицу Качельную, и впервые усомнился в реальности происходящего.

Ведь раньше на Качельной теснились неказистые домишки, с маленькими двориками за черными дощатыми заборами. Теперь же перед ним лежал широкий проспект в канве многоэтажных зданий, и их красивые старинные фасады тянулись вдаль по ровным параллельным линиям. По проспекту расхаживал городовой в шинели до пят, с саблей на боку; впереди поспешно шагал по своим делам юноша в студенческой куртке…

Дойдя до конца квартала, Конфеткин вознамерился свернуть в свой переулок, извилисто скатывающийся в кривую улицу с глубокой балкой, и... остановился, как громом пораженный.

Переулка не было!

Широченный бульвар поднимался по отлогому склону холма, и на его вершине величаво красовалась белокаменная церковь. Утреннее солнце весело горело на ансамбле золотистых куполов с крестами, и небеса над ними казались наполненными невидимой жизнью.

Зазвенели колокола, и сердце Конфеткина омылось чистой трепетной волной. На душе стало светло и празднично. Он почувствовал невероятный прилив добрых нежных сил. Ему захотелось сейчас же пойти в эту обитель Бога и внимать под ее высокими сводами чистому звону колоколов и благочинному пению певчих.

Почему же он не свернул к светлому храму, а прошел мимо него? Осознавал ли он, что его миссия – совсем в другом? Что он должен спуститься в самые потаенные провалы мрака? И в этих цитаделях зла, насилия и лжи ему предстоит столкнуться с такими исчадиями богоборческих сил, которые будут всячески стремиться уничтожить его?

Как бы то ни было, он пересек улицу со священным храмом на холме и, пройдя совсем немного по бульвару, остановился у здания, похожего на казино или отель. На его крыльце, у двустворчатых дверей с черными узкими стеклами, стоял элегантный господин в цилиндре и визитке. Его лицо показалось Конфете неживым, словно бы вырезанным из куска дерева. В руках, обтянутых белыми перчатками, сей странный щеголь держал трость с дорогим набалдашником.

Едва коснувшись взглядом незнакомца, комиссар уже знал, что тот ходит по жизни кривыми путями зла. Было в его облике нечто манерное. Не был ли этот одетый с иголочки франт обычным налетчиком, бандитом с большой дороги? И не стоял ли он тут вместо некой вывески для простаков, кричащей всему миру о своем благополучии?

Так или иначе, комиссар взошел на крылечко, отворил двери с узкими черными стеклами и попал в просторный зал                           

Два официанта, в малиновых рубахах на выпуск, услужливо лавировали между столиками клиентов. Конфеткин поискал взглядом свободное место и, не найдя такового, подсел к человеку, углубленному в чтение  газеты. В мгновение ока возле комиссара возник официант с полотенцем на левой руке. Он почтительно склонил перед ним голову с прилизанными волосами, разделенными надвое ровным пробором:

– Чего изволите?

– Стакан клюквенного соку.

– Не держим-с.

– Тогда чай.

– С баранками-с?

Конфеткин на секунду задумался.

– Давайте.

– Сей момент-с!

Казалось, официант не отошел, а испарился в воздухе. Сидящий напротив человек высунул нос из-за газеты и метнул на Конфеткина острый проницательный взгляд.

За этот краткий миг Конфеткин смог увидеть, что лицо у него было хитрое, плутоватое, и как бы все на свете понимающее. Почему-то у комиссара появилась уверенность в том, что он использует газету не для чтения, а лишь прикрывается ею.

Возможно, выжидает чего-то? Или за кем-то шпионит?

Принесли чай с баранками.

Конфеткин перелил его из чашки в блюдечко, подул, дабы остудить, и стал чаевничать. Баранки были свежими и вкусными.

Незнакомец по-прежнему таился за газетой.

Отрывая взгляд от блюдечка, комиссар всякий раз видел одну и ту же картину. Разворот газеты, напечатанный стародавним шрифтом. Грубые пальцы незнакомца с траурной каймой грязи под ногтями, сжимающие ее за края; несвежие манжеты, торчащие из чересчур уж коротких обшлагов пиджака…

Наконец незнакомец сделал вид, что отвлекся от чтения, небрежно бросил газету на стол и фамильярно хохотнул, приглашая Конфеткина к диалогу:

– Ну и дела-с! Совсем свет свихнулся! Уже и не поймешь, в каком мире мы живем!  Вот, извольте-ка почитать, что здесь пишут-с!

Комиссар потянулся, было к газете, но вдруг заприметил в глазах незнакомца какое-то странное напряжение.

– Берите, берите! – воскликнул тот, уловив колебания комиссара. –  Не стесняйтесь! Тут есть одна весьма занимательная статейка о княгине Кривогорбатовой!

– Благодарю покорно,– вежливым тоном ответствовал комиссар. – Но чуть попозже. А то ведь так и чай остынет-с.

Он поднес блюдечко к губам и стал потягивать чай, продолжая изучать своего собеседника.

На нем был грубошерстный поношенный пиджак цвета спелого абрикоса со светлыми крапинками, под которым виднелась измятая рубаха в желтый горошек со стоячим, облегающим горло, воротничком. Лицо – лоснящееся, открытое и насмешливое. Конфеткин тут же решил, что на ногах у него непременно должны быть сапоги, сбитые в щегольскую гармошку на голенищах. И что он курит какие-нибудь особенно вонючие папиросы.

К какому сословию мог принадлежать такой тип? Из учебников по истории комиссар знал, что когда-то подобных людей называли разночинцами. В их среде бывало немало неудачников с непомерными амбициями. В Бога они не верили, авторитетов не признавали и были отпетыми материалистами. Многих из них отчисляли из учебных заведений за неуспеваемость, после чего они становились пламенными революционерами. Подобные нигилисты любили ниспровергать все на свете, поскольку созидать не хотели, да и не умели.

Между тем человек в абрикосовом пиджаке вынул из кармана портсигар и, достав папиросу, принялся  разминать табак толстыми нечистыми пальцами:

– А вы, простите, по какой части будете? – как бы между прочим, осведомился он.

После чего чиркнул спичкой и закурил. Над столиком поплыли клубы вонючего дыма. И тут, кто-то как бы шепнул комиссару на ухо: «среди подобных фруктов нередко встречались и провокаторы…»

Подув на чай в блюдечке, Конфеткин ответил:

– Я гимназист.

– Прекрасно! – возбужденно воскликнул человек, выдававший себя за нигилиста. – Великолепно! Надежда отечества! Наша прогрессивная молодежь! Разрешите пожать вашу руку!

Он радостно захихикал и полез к комиссару со своим рукопожатием, подмигивая с видом заговорщика.

Не успел Конфеткин и рта открыть для ответа, как его визави вскинул руку ладонью вперед, не желая давать ему высказаться, и перешел на таинственный шепот:

– Т-сс! Молчите! Здесь полно чужих ушей! Сатрапы самодержавия рыщут повсюду!

Его глаза воровато зарыскали по залу. Он подсунул газету поближе к Конфеткину:

– Вот, почитайте-ка, о чем здесь пишут! Наши рабочие истощены, они голодают, живут в антисанитарных условиях, а в это самое время госпожа Кривогорбатова дает бал в своем особняке на триста персон! Ну-с, что вы на это скажете, молодой человек?

В этот момент на улице надсадно ухнул взрыв, и в зале задребезжали стекла. Все замерли в немом напряжении. «Нигилист» нервно заерзал на стуле.

Дверь распахнулась, и в помещение вторглись два жандарма в голубых мундирах. Сосед Конфеткина сделал им едва заметный знак.

– Всем оставаться на местах,– распорядился пожилой служака.

Его молоденький напарник устремился к столику Конфеткина. У него было совершенно мальчишеское лицо. Глаза горели, как у охотника, преследующего крупного зверя. 

Где-то за спиной комиссара раздался тонкий взвинченный голосок:

– А что случилось, позвольте узнать?

– Покушение на государя! – сказал тот из жандармов, что был постарше. – В зале находится сообщник бандитов.

Вокруг загалдели, как в потревоженном улье.

Какой-то долговязый субъект в пенсне, сидящий неподалеку от Конфеткина, сказал, обращаясь к своей пышнотелой даме:

– Безобразие! Эти хамы положительно распустились!

При этом он бросил искоса выразительный взгляд на Конфеткина. Затем снял пенсне с глаза и стал протирать стекло носовым платком.

– Ах, и не говорите, Иван Силантьич,– томно вздохнула дама. – Эти ужасные якобинцы повсюду! Вообразите, вчера я нашла томик Вольтера под подушкой у моего Андре!

Она тоже с подозрением покосилась на Конфеткина.

– Соблюдайте спокойствие, господа! – призвал к порядку пожилой жандарм.

Его молоденький напарник уже стоял у столика комиссара. «Нигилист» указал взглядом на газету. Мальчишка в форме приподнял ее двумя пальчиками и брезгливо скривил нос:

– Чья это пакость?

– Его,– сказал провокатор, кивнув на Конфеткина.

– Он здесь! – крикнул мальчишка.

Неспешно приблизился старый служака. У него было широкое флегматичное лицо. Под синей фуражкой серебрились бакенбарды. 

– Ну, что еще тут?

– Запрещенная литература!

– Давай-ка ее сюда,– служака взял газету у напарника и принялся просматривать ее.

– Ого! – сказал он. – «Пламя!» Я вижу, на этот раз нам в сети попался крупный карась.

Он передал газету мальчишке.

– Какой карась? Какой там карась? – потрясая газетой, воскликнул молоденький жандарм. – Это же щука! Акула!

Дверь отворилось, вошел франт в цилиндре. В глубоком молчании он приблизился к жандармам.

– Ну-с? – приятным мелодичным голосом осведомился франт. – Что-нибудь есть?

Мальчишка взял под козырек, вытянувшись в струнку. Узенькие щеточки его усов возбужденно дрожали на тонкой губе.

– Осмелюсь доложить, задержан еще один революционер! При нем обнаружена запрещенная литература!

Он протянул газету щеголю.

– Так, так,– сказал тот, лениво просматривая газету. – «Из искры возгорится пламя?!»  Что ж, прекрасно! На этот раз вы славно поработали, ребятки.

Мальчишка не отказал себе в удовольствии лихо щелкнуть каблуками:

– Рады стараться!

Ему бы еще в куклы играть, невольно подумал комиссар.

– А что делать с этим? – справился старый служака.

Франт небрежно махнул тростью с дорогим набалдашником:

– В шестое отделение его.

– Вставай, голубчик,– сказал жандарм с седыми бакенбардами. – И протяни-ка мне свои руки.

Комиссар молча встал из-за стола и вытянул перед собой ладони. При этом он старался не смотреть на провокатора. На его запястьях защелкнулись наручники.

Служака беззлобно хлопнул Конфеткина плечу:

– Пошли, коли попался…

Глава седьмая

Госпожа Кривогорбатова

Они шагали по тускло освещенной улице. На столбах горели фонари в ромбических медных оправах, но света от них было чуть.

Стук шагов комиссара и его конвоиров раздавался далеко в вечерней тиши.

Итак, он арестован... Кто же стоит за всем этим? И как связано это с проводимым им расследованием?

Что это за мир, в который он попал?

В глубоком молчании они подошли к сумрачному зданию с небольшим двориком за высоким каменным забором. Вдоль тротуара росли развесистые каштаны. На одном из них дремал блеклый полупрозрачный змий, и по его телу при каждом вдохе и выдохе пробегали желтые искры.

Едва конвой с арестованным приблизился к дому, змий снялся с дерева, взмыл над забором и перелетел через него, разбрызгивая снопы холодных искр. Он камнем упал во двор, и при этом Конфеткин заметил, что его крылья еще в воздухе стали распадаться на части.

– Ишь, ты! Уже спешит с докладом! – сказал молодой жандарм, провожая змия взглядом.

– Служба такая,– проворчал его старший товарищ.

– Да… Служба – не бей лежачего! Но не хотел бы я оказаться на его месте!

Молоденький жандарм невольно поежился, как будто ему вдруг стало зябко.

– Держи язык на замке,– хмуро осадил болтуна старый служака. – Знай, помалкивай! Если не хочешь очутиться…(он покосился на задержанного) сам знаешь, где.

Они вошли в полутемный вестибюль. У турникета несла охрану вахта – двое молодцов, одетых в пятнистую униформу. Оба едва не касались головами потолков.

– Куда? – трубным басом осведомился один из них.

– К хозяйке,– сказал пожилой жандарм.

– Проходите.

Охранник нажал на скрытую от посторонних глаз кнопку, пропуская их через вертушку.

Они двинулись по длинному коридору и, дойдя до его конца, стали спускаться по выщербленным ступеням лестницы в подвальное помещение.

Действительно ли Конфеткин услышал при этом жалобные стоны, доносившиеся из глубин подвала? Он напряг слух, и уловил чьи-то стенания.

Слышат ли их конвоиры?

Лица жандармов, казалось, окаменели.

Теперь они вели Конфеткина по узкому коридору нижнего яруса в обратном направлении. По обе стороны тянулись двери кабинетов, выкрашенных в коричневый цвет. Жандармы остановились перед одной из них. И вновь комиссар услышал голоса: детский плач и чей-то злорадный смешок.

Его конвоиры стали похожими на манекены. Они ввели комиссара в небольшую приемную. За столом сидел офицер в черном мундире, с погоном на левом плече. Мундир так плотно облегал его тонкую фигуру, что казалось, будто она была облачена змеиной кожей. С левой руки виднелась дверь в кабинет. На ней висела табличка с надписью: «Кривогорбатова Аида Иудовна».

– Привели? – справился адъютант Кривогорбатовой у жандармов, бросив на Конфеткина косой взгляд.

– Так точно! – доложил пожилой служака. – Задержан в отеле Хэйллувин во время покушения на его величество государя. При нем обнаружена газета «Пламя».

Делая плавные волнообразные движения плечами, черный офицер всплыл из-за стола.

– И где же она? – прошипел он.

Вперед выступил молоденький жандарм. Не говоря ни слова, он положил «Пламя» на стол, щелкнув каблуками и тряхнув головой.

– Так-с … Великолепно! – свистящим шепотом произнес офицер.

Он перевел на Конфеткина холодный немигающий взор:

– Так вот ты какой…           

Конвоиры были явно не в своей тарелке. Похоже, они спешили поскорее убраться восвояси.

– Снимите с него наручники,– распорядился офицер в черном мундире.

Пожилой жандарм вынул ключи из кармана, снял с комиссара наручники и отступил к двери:

– Разрешите идти?

Офицер сделал небрежную отмашку ладошкой, затянутой в черную замшевую перчатку:   

– Ступайте.

Конвоиры попятились к выходу. Черный офицер смерил Конфеткина холодным взглядом:

– Ну что, голубчик, попался? Милости просим! Всегда, всегда рады таким драгоценным гостям!

Он потянулся на носках черных лоснящихся сапог из тонкой кожи и усмехнулся:

– Ну, что ж… Сейчас доложу о тебеАиде Иудовне.

Прихватив с собой газету, он зашел в кабинет и вскоре снова вышел оттуда:

– Давай, заходи!

Конфеткин узнал ее сразу, хотя и видел всего лишь один раз в жизни, да и то мельком. Эта была та самая дама, что проплыла мимо него в окне кареты, после того как он выбрался по небесной лестнице на обочину моста.

Сейчас она сидела за столом и что-то писала. Лицо у нее было злым, недовольным, с припухшими напудренными щеками.

Конфеткин приблизился к ее столу. Госпожа Кривогорбатова продолжала злобно водить пером по бумаге. Не дождавшись от нее приглашения сесть, комиссар опустился на табурет. Он попробовал, было передвинуть его под собой, чтобы устроиться поудобнее, но табурет оказался намертво прикрепленным к полу.

С той точки, где сидел комиссар, ему была видна левая часть лица госпожи Кривогорбатовой. Седые, смахивающие на паклю волосы, были стянуты на затылке в жидкий хвостик. Дряблая кожа лица имела нездоровый красноватый оттенок от покрывающей ее тонкой сети гипертонических прожилок. Узкий скошенный лоб бороздили морщины, и вместо бровей над маленькими глазками нависали белесые дуги, похожие за запятые. Черная шелковая блузка с жабо умело скрывала дефекты обрюзгшего тела.

Была и одна странность, которой комиссар не мог найти объяснения. В канделябре, по правую руку от Аиды Иудовны горели свечи, попахивающие серой.

Поскольку заняться ему пока было нечем, Конфеткин попытался понять, действительно ли эта особа занята важным делом, или же просто валяет дурака. Понаблюдав за ней некоторое время, он пришел к заключению, что она ломает комедию. На его губах обозначилась тонкая, едва заметная улыбка. Возможно, почувствовав его саркастический взгляд, Аида Иудовна отвлеклась от своей писанины и, взглянув на комиссара колючими глазками, сказала:

– Ну что? Доигрался?      

Голос у нее был сухой и свистящий, как звук плети, рассекающий воздух.    

– Молчишь? – гневно сверкнула глазами Кривогорбатова. – Лучше признавайся во всем сам, пока я не взяла тебя в оборот. Ну? Что ты делал в отеле «Хэйллувин?» Координировал действия заговорщиков, когда те бросали бомбу в царя?

Странно, но Конфеткин никак не мог заставить себя относиться к происходящему с надлежащей серьезностью. Ему все казалось, что он участвует в неком спектакле абсурда. Не сон ли это?

Вот, он сейчас проснется, и чары развеются…

 – А это что? – Аида Иудовна потрясла газетой. – Да за одно это тебя уже можно повестить! Ну, будешь говорить?

 В этот момент он вдруг отметил, что ее голова смахивает на переспелый корнеплод… Вот только на какой именно?

Кривогорбатова раздраженно хлопнула ладонью по столу:

– Фамилия?!

– Конфеткин.

Аида Иудовна так и впилась в комиссара взглядом:

– Постой, постой! А не ты ли это тот самый Конфеткин, который помог папе Карло спасти Буратино?

– Да. Это я,– подтвердил комиссар.

– Ах, вот оно что! – госпожа Кривогорбатова злорадно потерла руки. – Ну, все, попался, субчик! Теперь-то уж ты от меня не уйдешь!

Ее лицо дышало сатанинской злобой. Она постучала кулаком по столу:

– Всех, всех вас передавлю, как клопов! И Сластену, и Бублика, и Маркизу с Рексом! Ведь это же все твои дружки, а?

– Да,– подтвердил комиссар. – Это мои друзья.

– Ничего! Доберусь и до них! Уж можешь мне поверить! А пока давай, подписывай-ка вот эту бумагу!

– Что это?

– Твое признание.

– В чем?

– В том, что ты принимал участие в заговоре.

– Вы ошибаетесь, – возразил комиссар. – Ни в каких заговорах я не участвовал.

– Что? Перечить? – вскипела Аида Иудовна, покрываясь пунцовыми пятнами. – Да знаешь ли ты, кто перед тобой? Я – Аида Иудовна Кривогорбатова! Особый сотрудник шестого отделения тайной полиции! Для тебя я здесь – царь и Бог! Как скажу – так и будет. И никто! Ты слышишь? Никто (она забарабанила по столу пальцем) уже не сможет тебе помочь! Так что давай, не кочевряжься, ставь свою подпись подобру-поздорову, а потом перепишешь набело своей рукой еще вот этот донос.

Конфеткин с недоумением приподнял бровь:

– Донос? И на кого же?

– На семерых отпетых мерзавцев: Светозарова, Добронравова, Любомирова, ну, и еже с ними…

– Но я даже не знаком с этими людьми,– попробовал отбиться Конфеткин.

– И что с того? Их все равно повесят. Так что твое доносительство – пустая формальность.

На какое-то мгновение ему почудилось, что ее лицо потемнело, и на нем обозначился тонкий, как на змеиной коже, рисунок.

Что это? Игра воображения? Или проблески некоего озарения, позволяющего рассмотреть ее истинное нутро?

– Ну! Я жду! – нетерпеливо прикрикнула Аида Иудовна.

Конфеткин  помотал головой, и наваждение исчезло.

– Нет,– сказал он. – Этого я подписывать не стану.

Удушливая волна гнева залила лицо старой дамы.

– Станешь! Еще как станешь!

Она растопырила пальцы и злобно сомкнула их в кулак:

– Вот где ты у меня, понял?

Казалось, ее вот-вот хватит апоплексический удар.  

Отчего в ней было столько ненависти к нему? Ведь он не сделал ей ничего худого.

– Да знаешь ли ты, что ожидает тебя, если ты и дальше будешь артачиться? – зашипела госпожа Кривогорбатова, дыша лютой ненавистью. – Сейчас я созову чрезвычайную комиссию из трех человек, и мы приговорим тебя к смертной казни. Потом с тебя сорвут одежды, и станут бичевать! Затем тебя оплюют, унизят, повесят на грудь дощечку, на которой будет написано, что ты опасный преступник, сумасшедший маньяк, и водрузят тебе на голову терновый венок. Вот так вот мы, испокон веков поступаем с такими строптивцами, как ты! А затем тебя поведут, при огромном стечении народа, на высокую гору, и там распнут на кресте.

Она впилась в него ледяным взглядом:

– Ну? В последний раз спрашиваю: будешь подписывать?

– Нет.

Госпожа Кривогорбатова грозно нахмурила белесые дуги надбровий.

– Что ж, хорошо. Ты сам избрал свой путь! Сейчас я передам твое дело господину Алле-Азарову, а уж он-то потолкует с тобой по-другому!

– А кто это? – спросил комиссар.

– Как? – изумилась Кривогорбатова. – Не знаешь?

– Нет.

– Ну, вот, теперь ты с ним и познакомишься! – старая фурия желчно ухмыльнулась. – И уж он-то с тобой миндальничать не станет! Он живо собьет с тебя эту спесь! Узнаешь тогда, что такое дыба и что такое испанские сапоги! А когда до тебя, в конце концов, дойдет, куда ты попал – станет уже поздно.

– И куда же я попал?

– Ты хочешь знать?

– Да.

– Хорошо! Я отвечу тебе! В созвездие Медузы, вот куда ты попал! В один из отраженных миров! У нас тут, видишь ли, свои законы. И мы не жалуем здесь умников, вроде тебя. А тем более, чужаков, сующих нос, куда не следует. Мы им тут быстро вправляем мозги.

Конфеткин невозмутимо уточнил:

– А куда мне не следует совать свой нос?

Старая ведьма усмехнулась:

 – Ба! Так вот оно что! Так ты, оказывается, воображаешь, будто мы тут сидим, сложа руки, и ничего не знаем о тебе? Прекрасно знаем! Как же! Благородный рыцарь Конфеткин, рискуя жизнью, взобрался на небеса, чтобы вернуть маленькой обиженной девочке ее игрушку! Так? Так… И при этом он наивно полагал, что попадет прямиком в рай! А рая-то, оказывается, и нет! Ха-ха! Такая вот неувязочка вышла. Рай-то, оказывается – всего лишь красивая сказочка для таких простаков, как ты! Так вот, Конфеткин, учти: наши люди повсюду! И снизу, и сверху! И даже в самом раю! Мы способны просочиться сквозь лед и пламень, и никуда от нас не уйти. И даже у самого господа Бога мы достанем тебя, если ты станешь рыпаться! Так что у тебя остается лишь один выход: ты начинаешь активно сотрудничать с нами и вливаешься в наши ряды… А иначе мы уничтожаем тебя! Понятно? Другого пути у тебя попросту нет. Подумай же об этом хорошенько!

– Не о чем тут и думать,– ответил комиссар с невозмутимым спокойствием. – Уж лучше смерть, чем стать одним из вас.

– Ах, так?! – взвилась Аида Иудовна.

Она зыркнула на него волчьими глазами. Затем обмакнула перо в чернила и что-то раздраженно чиркнула на бланке. Впрочем, ручаться за то, что в чернильнице были чернила, а не яд, Конфеткин бы не стал.

– Ну, парень, ты меня утомил,– сказала госпожа Кривогорбатова, злобно ерзая на стуле. – И у меня нет ни малейшего желания валандаться с таким отъявленным Дон Кихотом, как ты. Сейчас я передам тебя к Митрофану Яновичу, пусть он с тобой канителится, если у него есть охота. Но только не надейся, что мы позволим тебе погибнуть героем. У нас тут все намного проще. Он с тобой еще чуток повозится, а потом мы пристрелим тебя, как бешеную собаку, и кинем на съедение шакалам. Вот так!

Она встала из-за стола и сделала несколько шагов к стоящему за ее левым плечом сейфу. На ней были черные брюки-галифе, заправленные в черные же хромовые сапожки. На голове Аиды Иудовны красовался бархатный берет черного цвета, отменно гармонировавший с черной шелковой блузкой. По-видимому, в шестом отделении господствует мода на все черное, не без иронии подумал комиссар.

– Тебе уже никогда не вернуться в свой мир! Понял? – услышал он голос госпожи Кривогорбатовой. – И твоя Оленька никогда и не получит своего медвежонка! А сказать, почему?

– Скажи.

– Да потому, что он хранится здесь, вот в этом самом сейфе! Но тебе уже не добраться до него! Хочешь ли взглянуть на игрушку, ради которой ты пошел на верную смерть?

– Почему бы и нет? – сказал комиссар.

– Ну, что ж, гляди!

Она открыла дверцу и извлекла из сейфа плюшевого медвежонка. Он показался комиссару каким-то мертвенным. Словно читая его мысли, госпожа Кривогорбатова зловеще усмехнулась:

– Глупец! Вот он, жалкий кусок тряпки, из-за которой ты полез к черту на рога! Какая-то ничтожная игрушка, не имеющая ни малейшей ценности! Ну, кто же назовет тебя после этого умным? Прощай, Конфеткин! Прощай, маленький, наивный дурачок!

Она спрятала медвежонка в сейф и позвонила в колокольчик. Вошел офицер в черном.

– В камеру его.

Смотри Дело об исчезновении Буратино

продолжение следует