Николай Довгай:

Дети, берегите своих учителей

Витя Бобров скорчил зверскую рожицу Сереже Сороки­ну и сказал: «Мэ-мэ-мэ!» Сережа Сорокин показал Вите большой красный язык и сказал: «Бэ-бэ-бэ!» Веня Дерман довольно хихикнул и дернул Свету Соломенцеву за косу. Света Соломенцева обернулась и стукнула обидчика увесис­тым учебником русского языка по голове.

Могуч русский язык!

Соломенцева вновь замахнулась на Веню, и тот, выста­вив руки, пискляво крикнул:

– Дурочка!

– Сам дурак! – крикнула Соломенцева, нанося мощный удар книгой по Вениному лбу. Впрочем, Вене уда­лось смягчить его руками. Пришлось трес­нуть его по башке еще разок – теперь, правда, уже по темечку.

Крепка, ой крепка голова у Вени Дермана! Поболтал, поболтал он ею – и снова тянется к Светиной косе с хитрой улыбкой.

Шумно в классе... Ой, шумно. Вот Витя Пискунов, напри­мер, ничего в таком бедламе расслышать не может: вски­нул плечи, искривил губы и постукивает пальцами по кончикам ушей, недоуменно хлопая глазами.

«Б –5!» – крикнул Вите Пискунову Миша Свидерс­кий в сложенные ру­пором ладони.

Пискунов закивал ему утвердительно ­– мол, понял, понял! И, поставив точку на листке с дислокацией своей эскадры, замотал головой отрицательно: «Нет! Не попал!» А Миша, решив, что его не расслышали, закричал опять: «Б – 5!», да так громко, что Лена Ленева, задумчиво водившая обслюнявленным пальцем по парте, с перепугу про­чертила на ней резкую зигзагообразную кривую...

А вот – Григорий Бида, лучший в классе снайпер!  Смотрите, как осторожно он при­встает со стула. Как тщательно прицеливается поднесен­ным к губам карандашом с предварительно вынутым грифелем. Как раздувает пухлые щеки, держа во рту пшено! И вот – дунул! Какой залп, а! Гена Ганченко так и взвизгнул, так и подпрыгнул, схватив­шись за шею. И, грозно обернувшись, обвел суровым взгля­дом класс. А Бида, как ни в чем, ни бывало, усаживается на стул, в то время как его наилучший приятель Игорь Соболевский подкладывает ему на сиденье перевернутую острием вверх кнопку. С какой-то даже вальяжностью опус­кается Григорий на стул. Но, впрочем, тут же вскакивает, схва­тив­шись обеими руками за уколотое место. Раздается бодрый жизне­утверждающий смех. Остроумно, не так  ли? Вон Игорь Соболевс­кий, схватившись за жи­вот, на радос­тях даже свалился под парту. Умно! Очень умно! А вот над классом взмыл бумажный самолет и, описав красивую петлю, плавно пошел на посадку. При­зем­лился точно на раскрытую тетрадь Людмилы Анатольевны. Учи­тель­ница смахнула летательный аппарат с «аэрод­рома» и посту­чала шариковой ручкой по столу:

– Тише, дети, тише!

Она снова погрузилась в проверку контрольной. А Миша Свидерский тихонечко сказал:

– Г – 4!

А Витя Пискунов пророкотал:

– Ранил!

И пошло! И поехало! Смех, шушуканье, переговоры... Юра Лаптев радирует экстренное сообщение на передат­чике, изготовленном из обрывка старой фотопленки. Петя Маточ­кин насвистывает романс на слова Тютчева: «Я встретил вас – и все былое в отжившем сердце ожило...», имея в виду, конечно, Киру Голубцову из 5-А, в то время как Боря Сова бормочет считалочку: «сим, сим, сема, окаема восемь сема, окаема сим, сим, сим, мой отец Максим, моя мама Даша, и сестра Наташа...» При этом никто, кажется, не обращает внимание, что с Мишей Кульба­ки­ным творится что-то неладное. Возможно, виною тому сегодняшняя двойка по географии? Как бы то ни было, но он решил свести счеты с жизнью. Причем прямо на уроке. Пальцы его драматически перепле­лись вокруг тощего кадыка, голова безжизненно упала на плечо, язык вывалился, глаза закатились... Талантливо. Очень талантливо! Да есть ли в этом классе хоть кто нибудь, кто не паясничает, не шумит?

Ага, есть! Григорий Бида. Он не паясничает и не шумит. Он занят делом: накручи­вает пуговицу на резинку, прикрепленную к концу U – образной проволоки. И что же теперь? Заворачивает сей хитро­умный механизм в тетрадный лист? Затем просит Соломенцеву передать бандероль Леночке Леневой? Зардевшись, ужасно заинтригованная Леночка вскрывает пикет и он вдруг  выпры­гивает из ее рук! Лена визжит, пакет трещит и подпрыгивает на парте, словно в нем бьет крыльями боль­шой майский жук. Здорово! Просто здорово! Да, голова у Григория Биды работает что надо! А какой талант у Вити Скобликова? Залез под парту, и оттуда доносится его голосистое: «Ку-ка-ре-ку!» Прекрасно! Пожалуй, даже лучше, чем у настоящего петуха! А Витя Бобриков? А? Что выделывает! Приставил к голове руки с растопырен­ны­ми пальцами и мычит: «Мэ-мэ-мэ!» А Сережа Соро­кин: «Бэ-бэ-бэ!»  А Боря Сова все бубнит и бубнит: «...а я пионер, подаю всем пример: курить табак, гонять собак, душить котов – на это я всегда…»

– Молчать, я сказала! – закричала учительница, стукнув кулаком по столу.

...Медленным шагом вышла она из род­ной школы и пошла к автобусной остановке. Улицы были залиты майским солныш­ком, на деревьях беззабот­но чири­кали хохлатые воробьи.

В автобусе учительница уселась на порезанное каким-то «остроумным» школьником сиденье и, устало, смежив веки, прислонилась к окну.

Автобус тряско кружил по ухабистым улочкам города, и учительница задремала. Из душного салона наплывали не­строй­ные голоса:

 – Скажите, пожалуйста, а как попасть в мед­институт?

Голос был тоненький, вежливый – такой голосок был, по­жалуй, у Лены Леневой.

– Это вам надо проехать еще три остановки и потом, воз­ле грязелечебницы, пересесть на одиннадцатый,– важно ответил какой-то человек, и в сознании Людмилы Анатольев­ны всплыл образ Миши Свидерского. Тот тоже любил гово­рить не спеша, со значением, концентрируя на себе внимание всего класса.

А вот – агрессивно-повелительный дискант:

– Молодой человек, продвигайтесь вперед, там же свободно!

Это – голос человека, всегда уверенного в своей правоте.

Кто же так говорит? Соломенцева? Да пожалуй...

Раздался  сладенький, как конфетка, сюсюкающий голосок:

– Деточка, закомпостируйте, пожалуйста, билетик... 

Таким умирающим, слезливым тоном у них в классе го­во­рит только Оля Гончаренко.

 ... И доехать по площади декабристов,– неторопливо объяснял важный бас.

– Спасибо, деточка! – голос задрожал от полноты чувств, словно его обладателю только что спасли жизнь.

– ...а около парка увидите трехэтажное здание.

Задиристый тенор, смахивающий на голос Григория Би­ды, грубо произнес:

– Ты чо толкаешься? Тебе чо, место мало? 

– А ты чо застрял на проходе? – ответили ему пронзи­тельно-нетерпимым, как у Вити Боброва, дискантом.

– Тише, дети, тише,– не открывая глаз, пробор­мо­та­ла учительница.

– Ты, лось,– грозно сказал задира. – Ты чо, в натуре... Смотри, допрыгаешься...

– А ты чо, сильно крутой? – воинственно. спросил тот, кого назвали. лосем. 

– А ты чо вареный?

– К-козел. Я вижу, ты совсем обозрел…– сказал крутой. – Гляди-ка, я т-те рога пообломаю...

– Ты, чмо болотное,– ответил задира,– Чо, хочешь стукнуться?

– Хочу,– сказал крутой.

– Ну, так давай выйдем на остановке.

– Давай,– сказал  крутой. – Давай, выйдем. Я там тебя убью и в землю закопаю!

И тут у Людмилы Анатольевны лопнуло терпенье.

 – Молчать, я сказала! – истерично завопила она.

Наступила какая-то нереальная тишина.

Никто не пискнул: «Г- 4!», не закричал «Ку-ка-ре-ку!» Лишь слышно было, как урчит мотор, да поскрипывает на ухабах металлический кузов автобуса.

Людмила Анатольевна открыла глаза. Пассажиры потря­сен­но смотрели на седовласую женщину в белой блузке под опрятным серым жакетом.

Пунцовый румянец стыда начал заливать щеки, уши, шею Людмилы Анатольевны... 

Дети, берегите своих учителей!