|
|
Виктор Кузнецов«НЕИСТОВЫЙ ДЕТЕНЫШ ИРТЫША»
Но прожил Павел Васильев еще меньше, чем Есенин и Маяковский – ровно столько, сколько другой мятежный и дерзновенный русский поэт Михаил Лермонтов… Весной 1937 года Васильев был арестован (вопрос «И за что же?» здесь абсолютно бессмыслен) и расстрелян. Точная дата гибели поэта стала известна совсем недавно, а ее обстоятельства, как и его могила, до сих пор неизвестны. Зато есть неоспоримые свидетельства, что стихи Павла Васильева, несмотря на травлю, клевету и запреты, продолжали волновать сердца. Люди, помня о них, берегли пожелтевшие номера «Литературной газеты», «Огонька», «Нового мира». Казахстанский писатель Дмитрий Снегин, например, рискуя собственной головой, захватил на фронт вырезки из «Известий» 30-х годов со стихами любимого поэта… «Мой Павлодар, мой город ястребиный» Павел Васильев появился на свет на территории Иртышской линии Сибирского казачьего войска и во всех анкетах непредусмотрительно именовал себя казаком. Более того, он сам распускал слух, что его отец был станичным есаулом. Но к казацкому сословию род Васильевых вовсе не принадлежал. Мать, Глафира Матвеевна, тоже не была «семиреченской казачкой», как ее не раз представлял сын, а происходила из крестьян Пермской губернии. Отец поэта, Николай Корнилович, был учителем школы-семилетки в городке Зайсан, у самой китайской границы. Осенью 1911 года Васильевы перебрались в Павлодар – где глава семьи получил должность сверхштатного преподавателя арифметики и дидактики. В послереволюционные годы Николай Корнилович возглавил павлодарский ликбез и школу малограмотных. И вынужден был скрывать, что в августе 1919 года его мобилизовали отступающие колчаковцы. Но в 1929 году журнал «Настоящее», раскопав это обстоятельство, назовет Павла Васильева «певцом кулачества и сыном богатого кулака из прииртышских станиц», следовательно, - классовым врагом. А его отец тем временем трудился над пособием для ускоренного изучения геометрии, писал статьи для «Учительской газеты» и журнала «Просвещение». Поэтический талант Павла Васильева сформировала среда провинциального учительства, игравшего, как известно, огромную роль в просвещении России. В самых медвежьих углах педагоги не просто обучали детей грамоте и арифметике, они прививали вкус к наукам, искусству, литературе… В Павлодарской школе водного транспорта II ступени такими страстными энтузиастами были и литератор Давид Костенко, и учитель рисования Виктор Батурин, знававший в свое время самого Репина, и преподаватель немецкого Василий Дейнека, свободно владевший шестью языками… Класс, где учился Павел, был многонациональным – за партами вперемежку сидели русские, казахи, немцы, латыши, татары – и очень дружным. Среди ребят были свои пианисты, гитаристы, гармонисты. Все любили купаться, удить рыбу, варить уху, бродить по лугам… Уже в школьные годы Павел Васильев начал рассылать свои стихи по редакциям. Большинство газет и журналов отмахивалось от рукописей юнца из далекого Павлодара, но в молодежной печати произведения Павла Васильева все-таки стали публиковаться, и поэт-семиклассник шумно радовался копеечным гонорарам. А еще он сочинял поэму для первой красавицы класса Евгении Стэнман:
Сопроводив письмо собственной фотографией, он отправил трогательные строки Жене, переехавшей после 8 класса в Омск. Но девушка не сберегла ни того, ни другого. Через много-много лет она вынуждена будет признаваться, что Павел Васильев стал интересовать ее как поэт и личность только, когда приобрел всеобщее признание. «Все, написанное в посвященных мне произведениях, - вспоминала Евгения Адольфовна в начале1980-х годов, - его поэтический вымысел». В последний раз она увиделась с Павлом в 1926 году в Павлодаре, когда уезжала в Ташкент поступать в Среднеазиатский университет. А он, вероятнее всего – из-за непонятости ею, отправился во Владивосток… В долгом путешествии через Сибирь его попутчиками оказались такие же вчерашние школьники из Семипалатинска. В общем вагоне, освещавшемся свечами в фонарях, ребята ехали полуголодными. Но все, кроме Павла, упорно готовились к экзаменам, а тот на верхней полке читал книги, совсем не связанные с учебной программой. Экзамены он и не пытался сдавать, а полученную на время приемных экзаменов койку в студенческом общежитии использовал для отдыха между хождениями по редакциям. Не прошли в студенты и приятели Павла – комиссия по социальному отбору признала за ними право быть только вольнослушателями (с обязанностями перед университетом, но без всяких гарантий и прав на стипендию и общежитие). Денег на обратную дорогу ни у кого не осталось. Пришлось идти работать в морской порт – в коммерческих складах требовалась рабочая сила. Дневного заработка – при самом экономном расходовании – хватало на два дня существования. Как вспоминает один из семипалатинцев Константин Вахнин, Павел Васильев выдержал тяжелую работу только две недели, а потом оставил такелажную бригаду. Есть и другая версия, полагающая, что он просто раздумал возвращаться домой – Приморье захватило его. Уже через год стихи Павла Васильева начали регулярно появляться в сибирских и дальневосточных журналах. В 1928 году молодой поэт, совершая поездку по сибирским городам, заглядывает в места своего детства. Павлодар, Омск и Новосибирск навевают ему новый цикл стихотворений и поэму «Прииртышье», ставшую позднее двенадцатой главой его знаменитой «Песни о гибели казачьего войска». В Благовещенске Павел и его друг Николай Титов примкнули к экспедиции «Союззолота», отправившейся по Амуру, Зее и Серемдже на прииск Майский. «Мы узнали, что такое золотоискатели, что такое шурфы, бутара (устройство для промывки золотоносных песков. – В.К.) и контрабандная водка…» – писали оттуда молодые люди. Яркие впечатления, вывезенные из тайги, позволили Павлу тут же опубликовать множество стихов и две книги очерков в серии «Путешествия по СССР». Нарастающая литературная известность неблаготворно сказалась на молодом таланте – этим он похож на Сергея Есенина. Только, как отмечает писательница Галина Серебрякова, в «…рязанском самородке сохранилась почти детская непосредственность, и удаль его была не злой… В проказах и вспышках Васильева было нечто трагическое». У поэта впервые в жизни появились свободные деньги. И после приисков (этой таежной вольницы) городская жизнь казалась скучной и пресной. Начались шумные ресторанные застолья и буйства в гостиницах и пивных, заканчивающиеся милицейскими задержаниями, протоколами и доставками в вытрезвитель. Усилилась газетная травля. Павла и его друзей, («контрреволюционеров и врагов советской власти», «певцов кондового казачества»), клеймили самозабвенно, не гнушаясь фальсификациями и подлогом. «Правда, - говорит о Васильеве поэт Сергей Поделков, - он не был ангелом. Но если клевещут и травят, разве можно быть им?» Сходные мотивы звучат в рассказе писателя Андрея Алдан-Семенова о том, как Павел с возмущением бичевал придворных поэтов – подхалимов и приспособленцев. «Ну и детки первой пятилетки! - говорил он. – Только и слышишь: каюсь да отрекаюсь. Когда предательство родного отца объявляют героизмом – это уже растление душ». «Целых двадцать весен» Осенью 1929 года Павел вознамерился попытать счастья в столице. По пути он заглянул в Омск, куда переехали родители и где с прошлого года ждала его девятнадцатилетняя Галина Анучина. О которой он так рассказывает в поэме «Лето»:
С Галиной Павла познакомила ее старшая сестра Евгения, в те годы начинающий прозаик и драматург, позднее – сотрудница «Комсомольской правды». Галина, вскоре ставшая женой Павла, признавалась, что влюбилась с первого взгляда: «Он был красив, статен. Часто выступал на литературных вечерах. Заразительно смеялся. И очень много работал над своими стихами… Нередко он будил меня ночью, чтобы прочитать понравившуюся строфу из своего нового творения». Как-то молодые гуляли по берегу Иртыша. И Галина сказала Павлу: «Ты будешь сибирским поэтом». А он тут же поправил: «Нет, я буду русским поэтом». Она приехала с ним в Москву. Молодожены сняли комнатку в Кунцеве (тогда это было Подмосковье), где обреталось немало начинающих литераторов-сибиряков. Но уже в декабре 1932 года Павел был вынужден отвезти молодую жену к своим родителям. Дома он, смеясь, заявил матери: «Я женился по расчету». «Это и впрямь было смешно, - вспоминала Галина Николаевна через много-много лет. – Я ведь с десяти лет – с 1920 года! – была круглой сиротой». Отец и мать Павла Васильева полюбили тихую и улыбчивую сноху и родившуюся в апреле 1933 года внучку Наталью. К которым Павел больше не вернулся. Оказавшись опять в Москве, он сошелся с Еленой Вяловой – в то время секретарем общего отдела издательства «Советская литература». Познакомились Елена и Павел в доме ее шурина Ивана Михайловича Гронского, редактора «Известий» и «Нового мира», возглавлявшего комиссию по созданию Союза советских писателей. Васильев читал там новую поэму, и после ужина вызвался проводить сестру хозяйки дома. Елена Вялова так вспоминала о том вечере: «Проходя мимо одного из уличных фонарей, он вдруг остановился, взял меня за плечи, повернул к свету и пытливо вгляделся в мое лицо: - Послушайте, у вас глаза русалки, маленькой речной русалки. Да и ваше лицо мне знакомо! Я звонко рассмеялась. Да так, что он невольно смутился». Потом молодые люди почти ежедневно встречались в «Доме Герцена» на Тверском бульваре – там, где теперь находится Литературный институт. Среди зимы Елена простудилась и с температурой лежала в постели. И Павел заявился к ней с намерением больше не расставаться… Весной 1934 года молодые супруги Васильевы гостили у родителей Павла в Омске. Галины Анучиной, первой жены Павла, там уже не было. Она с дочкой переселилась к своей бабушке. Осенью 1935 года Галина поехала в Новосибирск, и Павел неожиданно встретил ее на станции. Со словами «Галечка, только то время, когда мы были с тобой и у нас вовсе не было денег, я был счастлив» он поцеловал ее на перроне. А в самом конце 1936 года прислал последнюю весточку. Но материальную помощь дочери и Галине – как и его родители – оказывал до последнего своего дня… Галина Анучина стала инженером-технологом, а ее дочь Наталья Фурман (в девичестве Васильева) – конструктором. Они жили в Рязани и работали на одном заводе. После кончины матери, которая умерла в 1968 году, Наталья долго не решалась вскрыть запечатанный конверт с письмами отца. Но в ответ на многочисленные просьбы исследователей его творчества все-таки отважилась. И была потрясена! В далеком уже 1934 году отец после долгого молчания прислал ее матери покаянное письмо: «Милая Галька! Миллион раз собирался послать тебе письмо. Много раз садился писать и бросал, потому что чувствовал – выйдет сплошная мерзость (ведь как я перед тобой виноват!). Галюсик, верь – не верь, несмотря ни на что, я все-таки одну тебя люблю, и рано или поздно (я постараюсь поскорее) мы будем вместе». «Жизнь сурова, - говорила себе Наталья Павловна. – Обстоятельства разлучили моих родителей. Мне объясняли – разлюбил. Я сама так думала, пока не прочла письма, а, прочитав, поняла – у Павла Васильева среди увлечений и случайных встреч была любовь удивительной силы». Что касается Елены Александровны Вяловой-Васильевой, то очевидно, что поэт связал судьбу с этой женщиной отнюдь не из-за ее квартиры на Палихе. Здесь вновь приходится обратиться к воспоминаниям Галины Серебряковой: «Трудный это был человек и для себя самого и для окружающих, как, впрочем, все недюжинные люди. Груз таланта немыслим без тяжелого труда, упорных поисков, неизбежных разочарований, ошибочных увлечений, способности печалиться и радоваться, и, главное, никогда не знать покоя». Елена Александровна, как свидетельствует поэтесса Наталья Кончаловская, бескорыстно любила Павла Васильева. Она поклонялась таланту мужа, сохраняла рукописи, берегла архив. И он, бесспорно, очень любил жену, посвящая ей такие строки:
Не раз вымаливал Васильев прощение и у своей жены… В 1938 году, через год после расстрела мужа, Елена Вялова-Васильева тоже была арестована. Она провела в застенках ГУЛАГа долгих 19 лет. (А Галину Анучину и ее дочь от злой участи спасло несчастье – развод с «врагом народа»). Вернувшись из лагеря, Елена Александровна немало сделала для посмертной реабилитации мужа и помогла вернуть жизнь его творческому наследию. |
Борис
Пастернак ставил своего собрата по перу Павла Васильева (1909-1937)
в один ряд с Есениным и Маяковским: «Он был сравним с ними
творческой выразительностью и силой своего дара, и безмерно много
обещал, потому что, в отличие от трагической взвинченности,
внутренне укоротившей жизнь последних, с холодным спокойствием
владел и распоряжался своими бурными задатками». 
Вместе
с тем, вспоминает Наталья Кончаловская, Павел привык к постоянному
успеху у женщин. И от него можно было ожидать чего угодно. Однажды
он в гостях с размаху ударил Наталью Петровну по лицу: взяла досада
за ее неприступность даже после прочитанного им цикла стихов «В
честь Натальи». Весь следующий день перед дверью коммунальной
квартиры, где жила поэтесса, он на коленях просил у нее прощения.