Дмитрий Артамонов

В лучах заходящего солнца

Она сидела спиной к окну так, что мне, сидящему напротив, не было видно ее лица, оттененного закатными лучами солнца, которые, не пробиваясь в глубь комнаты, путались в ее волосах, мягко опускаясь на плечи, очаровательную покатость которых можно увидеть на старинных миниатюрах фламандских художников.

В комнате было тепло и уютно. Казалось, что если поверить в существование камина, то можно услышать потрескивание догорающего дерева. Но камина не было, как не было и необходимости верить в его существование.

Она говорила, говорила, говорила, а я, не привыкший молчать, - молчал и слушал, ни на секунду не ощущая своей неполноценности как собеседника. Она смеялась, шутила, снова смеялась, потом опять что-то рассказывала, а я сидел и улыбался, почти физически ощущая теплоту и радость в душе. И сознание мое уже не противилось мыслям о скором расставании. Мне было так хорошо, так спокойно. Я сидел и, наслаждаясь ее голосом, плавностью ее мыслей, вслушивался в тихую музыку своего счастья. Впервые счастье мое было тихим. Душа, тело, сердце и разум мои были заодно, а значит в гармонии, а это и есть счастье, простое, человеческое, беспричинное настоящее. Я был счастлив, потому, что впервые не думал о счастье как об источнике удовольствия. Не искал его, потому что понимал, что удалось бы мне найти его, хотя бы определить для себя - потерял бы тут же, потому что значимость находки - ничто, по сравнению с ее поиском. И ощущение это похоже на то неуловимое мгновение между добрым, хорошим сном и пробуждением. Но как только начинаешь думать об этом, тут же просыпаешься. Я думал о том, что жизнь, данная мне однажды, уже и есть счастье, мало того, великая возможность сделать счастливым кого-то.

Поток моих мыслей нарушило ее молчание, переход к которому я как-то упустил, не специально, конечно, но все равно было неловко от того, что я обнаружил себя совсем не помнящим то, о чем она говорила. Мы молчали... Она смотрела на меня так, как будто не я, а она слушала меня. Смотрела мне в глаза, как только она умела смотреть, пока не начинало казаться, что это уже не ее глаза.

Когда я встал и подошел к ней, солнце уже село, но в комнате было светло. Невидимый источник света слабо, словно стесняясь своего присутствия, освещал ее лицо, губы, плечи, волосы. Теперь я мог видеть ее всю. И был ли тот источник, подаривший мне эту возможность, уличным фонарем или комнатным светильником, мне было не важно. Я смотрел на нее и понимал, что надо встать, подойти, обнять и поцеловать ее, но я медлил, упиваясь ее красотой. Все это я еще успею. Как жаль, что я не художник, и не умею нарисовать ее такой, какая она сейчас - в мужской, теплой, клетчатой рубашке, с распущенными волосами и с невероятно открытыми, умными глазами. Тушью, я бы нарисовал ее тушью, или углем, нарисовал бы ее задумавшейся.

Спасибо тебе. Кто ты там, не знаю. Я вере с детства не научен. К стыду ли к радости, тоже не скажу, но сил больше нет обороты выдумывать. Думы сами собой рождаются и думаются. Не в стихах пишу тебе - в прозе, в конце Хемингуэю подражая. Спасибо тебе и за него, и за всех тех, кто как щенка слепого за загривок меня по жизни тянул и вытянул к этой благодарности, не к ним - к тебе. Прими ее, если обращение мое принимаешь.

Спасибо за то, что научил чувствовать и чувства свои узнавать, пусть даже в такой простой форме, как любовь. Спасибо за радость, не придуманную, девственную. За счастье мое синеглазое, спасибо! Люблю я ее очень, грустится мне о ней, тревожится. Хорошо мне с ней, без нее мне плохо.

Она сидела спиной к окну так, что мне, сидящему напротив, не было видно ее лица и говорила, говорила, говорила. А я, не привыкший молчать, молчал и слушал, улыбаясь ей и собственным мыслям. В комнате было тепло и уютно, и казалось, что если поверить в существование камина, то можно услышать приятное потрескивание догорающего дерева.