Утраченный свет

Часть первая

1

У дверей гастронома прохаживались двое.

Один был высок, сухопар, с сухим мертвенно-бледным лицом и седыми всклокоченными волосами. Другой – ему по плечо – выглядел хилым стариком.

Занимался холодный ноябрьский рассвет. В голых ветвях деревьев, чернеющих на фоне бледно-серого неба,  тоскливо посвистывал ветер, и в мутном сумраке нарождающегося утра эти двое казались пришельцами каких-то преисподних миров.

Старик нетерпеливо пританцовывал у  крыльца магазина, заложив руки в карманы куцего пиджачка, одетого прямо поверх грязной майки. Второй персонаж этой драмы ходил, словно воскресший кошей Бессмертный у оконных витрин.

Мужчины бросали угрюмые взоры  на оббитую темной жестью дверь, перечеркнутую полосой тяжелого широкого засова с висячим «амбарным» замком.

– Да-а… – страдальчески вздохнул Старик, уже более не в силах выдерживать томительного ожидания.

– И не говори… – с похоронным видом согласился с ним Кощей.

Оба мученика прекрасно понимали друг друга. Нахохлившись, Старик продолжал развивать свою глубокую мысль:

– Э-хе-хе!

– Н-ну и п-пе-чет! – скрипучим голоском подпел его товарищ.

– А голова гудит – как трансформа­тор­ная будка!

Тусклый свет едва пробиваются сквозь толщу грязно-серых туч. Неровные блики от желтеющих фонарей ложатся на черные силуэты прилавков, на их островерхие крыши, деревья, ларьки…

– Сколько сичас время? – сипит Кощей.

Слова даются ему с превеликим трудом. Двигается он так, словно проглотил кол. А соображает, если судить по его безумному виду, совсем туго.

Запрокинув голову, старик всматривается в холодное небо.

– Наверное, восемь…

– В-восемь? – трагическим тоном восклицает Кощей. – Так п-пачему же она не идет?

– Ничего,– успокаивает старик. – Придет…

У решетки для чистки обуви он замечает окурок. Старик поднимает вываленный в грязи «бычок».

Зажав окурок в зубах, он с трудом выуживает из кармана пиджака коробок со спичками.

Выловить спичку из тарахтящего коробка ему кое-как удается, а вот высечь огонек – нет. Проклятая спичка так и прыгает в его заскорузлых трясущихся пальцах.

В грязь летит несколько сломанных спичек.

– Ну и промышленность! – ворчит Старик. – Спутники в космос запускают – а спичек сделать не могут!

Ему все-таки удается добыть огонек. Закурив, он заходится сухим болезненным кашлем.

– Н-надо б-бросать курить! – нравоучительно замечает ему Кощей.

– Я знаю,– Старик согласно кивает. – Здоровье уже не то…

Он делает еще одну затяжку.

Словно злые демоны ночи, к прилавкам стягиваются торговки краденным мясом и подержанным тряпьем.

В мутных сумерках осеннего утра прорисовываются контуры толстой дворничихи.

– Эй, соколики! – басистым голоском окликает мужчин дворничиха. – Как дела?

– А как наши дела? – степенно отвечает Старик. – Живем… Помаленьку…

– Живете? – в голосе дворничихи слышна насмешка.

– А чего ж? – дребезжащим голоском говорит Кощей. – Вот с-сичас м-магазин откроют – и заж-живем!

Разлапив руки, он направляется к зарешеченному окну магазина, тщательно координируя каждое движение: ноги в драных ботинках приподнимает с большой осторожностью. Ступни ставит на землю так, словно движется по топкому болоту.  Новый шаг начинает лишь после напряженных размышлений о том, как сделать это самым наилучшим образом, предварительно взвесив в уме, какую именно из двух имеющихся в его распоряжении ног теперь следуют поднимать. Через минуту-другую Кощей благополучно покрывает расстояние в пять шагов, отделяющее его от оконной витрины. Страдалец прижимает нос к холодному стеклу и прикрывает глаза ладонями, как щитками, с обеих сторон.

– Ну чо? Есть? – озабоченно спрашивает Старик.

– Н-ничего н-не видать! – скрипит Кощей.

Он напрягает зрение.  В глубине торгового зала ему начинает мерещиться блеск вожделенных бутылок.

– К-кажись, есть! – с робкой надеждой сообщает разведчик.

– Есть, есть! – раздается за его спиной оптимистичный бас. – Вчерась в половине седьмого завезли!

Кощей выполняет разворот кругом. Разумеется, в несколько приемов, как человек, стоящий на ходулях. У магазина – еще один собрат по несчастью. На нем – плащ цвета мореного дуба в элегантных винных разводах. Недурно сочетаются с ним полосатые пижамные брюки. Само лицо незнакомца находится в полнейшей гармонии с его туалетом. Особенно примечателен на нем большой вспухший нос, посиневший от длительных возлияний.

– Она сейчас придет! – сообщает Нос радостную весть. – Я ее тольки шо видел!

– Ну, слава тебе, Господи! – обрадованно вздыхает Старик, крестясь слева направо.

– О-хо-хо! Скорее бы уже! – страдальчески вторит Кощей. – Уж больше мочи нет!

 Синий Нос ободряюще улыбается ему:

– Ничего, казак, терпи – атаманом будешь!

Все отчетливее проявляются прилавки под островерхими навесами, и небольшой хозяйственный магазинчик неподалеку от гастронома, и металлические копья забора, опоясывающие по периметру забаловский рынок…

Мужчины ждут.

Наконец та, кого они ожидают с таким нетерпением, приходит…

Она шествует по базару чинной поступью, лузгая семечки. На ней – белый пуховый платок и серая шуба, подпоясанная тонким кожаным ремешком.

Посторонившись, «соколики» выстраиваются перед молодой женщиной в шеренгу.

– Здравствуй, Томочка,– с льстивой улыбочкой на измочаленном лице, приветствует ее старик. – Здравствуй, красавица, дай тебе Бог здоровьишка и самых прекрасных женихов! Хи-хи…

Томочка не отвечает. Ее брезгливый взгляд скользит по страждущим человечкам. Подойдя к решетке для чистки обуви, она начинает соскребать грязь с подошв дорогих, лимонного цвета, сапог. Мужчины смотрят ей в спину, почтительно выжидая.

–  Ну и погодка! – вновь осторожно прощупывает почву Старик и глупо хихикает ей в спину.

– Г-говорят, сичас в Турции похолодало,– поддерживает беседу Кощей.

Со стороны судостроительного завода доносится далекий бас гудка.

– Восемь часов! – нервно восклицает Кощей. – Ой-ей!

Его зубы  выбивают мелкую дробь, и тело дрожит так, что если бы кости его вдруг загремели, это, пожалуй, не удивило бы никого.

Тонечка подходит к двери и достает из коричневой сумки связку ключей. И тут за ее спиной раздается жалобно дребезжащий голосок Кощея:

– С-пас-сай рр-радная! Уж-же кол-лосники прогорают!

2

После обеда «колосники» у Кощея раскалились до такой невероятной степени, что ему едва-едва удалось залить их жар стаканом сивухи, выпитой в кредит. Причем на частичное погашение прошлой задолженности ушли разводной ключ и полведра карбида кальция, стянутых им у растяп сантехников, когда те занимались ремонтом уличного водопровода. За этот же, сегодняшний стакан самогона Кощей клятвенно обещался своей кредиторше, тете Розе (более известной в округе под прозвищем «Хозяйка клоаки») отработать на переноске ожидаемого ею угля. Слово было дано Кощеем твердое, торжественное и  нерушимое «как кремень». Причем особо разъяснено было, что сивуха ему нужна, собственно говоря, не для пустого баловства, но именно для пользы дела. Ибо стоило Кощею только лишь «принять на грудь» каких-нибудь там несчастных сто граммов «чемергеса» – и он сразу же начинал «вкалывать, как зверь».

И вот, около трех часов пополудни, возле темно-синих, с желтым ромбом ворот тети Розы остановился самосвал. Из его кузова, вздымая облако черной пыли, с грохотом посыпался уголь.

Тетя Роза стояла в трех шагах от машины и нервно теребила в кармане передника два рубля, решая в своем уме весьма непростую задачу: сколько заплатить шоферу за его труды? Поначалу, ей хотелось дать водителю два рубля, чтобы потом можно было выхваляться перед соседями с чистой совестью: «А вот такая я дурная! Последнюю сорочку готова с себя снять и людям отдать!» Но когда пришел черед расставаться с деньгами – в руке  тети Розы почему-то оказался лишь один рубль.

Едва машина отъехала – к угольной куче приковыляла Рюмочка, бывшая к этому времени еще относительно трезвой, ибо абсолютно трезвой она не бывала никогда.

– Здравствуйте, тетя Роза,– сказала Рюмочка с привет­ливой улыбкой на опухшем пятнистом лице. – Чо, уголек привезли?

– Му-гу,– утвердительно промычала тетя Роза и, приложив к Рюмочкиному уху ладонь трубочкой, доверительно сообщила. – Три рубля шоферу дала!

– Ого! – притворно изумилась Рюмочка. – Ну, вы и даете, тетя Роза! За что же ему три рубля? Хватило б и одного. Вон позавчера тете Леле дрова привезли – так она только рубль шоферу уплатила.

– А вот такая я дурная! – воскликнула польщенная тетя Роза. – Не то, шо другие. Все мне кажется как-то стыдно рубль давать. Дала ему три – а теперь хожу и переживаю: может быть, мало? Может быть, пять нужно было дать?

– Да вы шо, тетя Роза! И так перебьется! – успокоила ее Рюмочка, почесывая тощий зад. – Хватит с него и трех. И без того ободрал вас, как липку.

– К тому же, я гляжу, он меня еще и обдурил,– сварливым голоском заметила Хозяйка клоаки. – Я-то ему заказывала «орешек», а он шо привез?

– Ничего, тетя Роза, сгорит. Все сгорит! – сказала Рюмочка, ковыряясь грязным пальцем в носу. – Сейчас я слетаю за Кощеем Бессмертным – и мы вмиг все перенесем.

Она бодро заковыляла к старой покосившейся калитке. Протиснувшись в нее бочком, Рюмочка шустро юркнула на маленький захламленный дворик. Убогая «хатынка» под высокой развесистой акацией взирала на мир грязными подслеповатыми оконцами. Рюмочка приблизилась к двери и, не постучавшись, вошла в коридор. В нос ей шибанул смрадный дух – пахло плесенью и чем-то тошнотворным, словно в морге. Из коридора Рюмочка проникла в крохотную комнатенку с голыми пыльными стенами. Черная паутина длинными космами свисала по углам потолка. Замызганный стол украшала незамысловатая композиция из граненного стакана и пустой семисотграммовой бутылки из под вина. На топчане, вытянув руки по швам, лежал Кощей бессмертный собственной персоной. Был он в драных ботинках и плаще без пуговиц. Нательная рубаха грязно-рыжего цвета облепляла тощую впалую грудь. Рюмочка затормошила его за плечо:

– Эй, Кощей, пьяная твоя морда, вставай! Есть дело на триста миллионов!

Пьяная морда не шевельнулась. Рюмочка воздела руки над неподвижным телом.

– Вставай, в поход! Труба зовет!

Однако Кощей не внял ее заклинаниям.

Через несколько минут, так и не сумев разбудить мертвецки пьяного Кощея, Рюмочка выскользнула в переулок из приоткрытой калитки и увидела Санька. Старик – а это был он – задум­чиво пинал уголь носком искривленного шлепанца, одетого на босую ногу и рассудительно говорил:

– Все верно, тетя Роза! И я придерживаюсь того же мнения: пора! Пора уже запасаться! Зима нонче будет суровая…

– Пьян как бревно! – крикнула Рюмочка.

– Кто пьян? – сурово нахмурился Санек.

– Кощей.

– А! Ну, что ж… ему уже легче…

Рюмочка приблизилась к собеседникам и воскликнула с видом невинной овечки:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве можно до такой степени напиваться?

– А что ж ты с него возьмешь, акромя анализа? – хихикнул Санек.

– И тот отрицательный! – сострила Рюмочка.

– А я как раз иду с партейного собрания,– с важным видом сообщил Санек. – Гляжу, тете Розе уголек привезли. Дай, думаю, подсоблю доброму человеку. Негоже ведь не придти в трудную минуту на помощь к ближнему своему.

– А как же иначе! – округляя глаза, с энтузиазмом вскричала Рюмочка. – Надо, надо выручать человека! Тем более – тетю Розу! Да я за тетю Розу в огонь и в воду пойду!

– И я пойду,– ни секунды не колеблясь, заверил Старик.. – За тетю Розу – куды хош пойду. И в Крым и в рым, и в медные трубы!

– Тетечка Розочка! – патетическим голоском вскричала Рюмочка, устремляя на Хозяйку клоаки по-собачьи преданный взгляд. – Ведь вы же меня знаете! Я же всегда всем говорила, шо вы – ангел! И всегда повторять буду! Потому шо другой такой женщины, как вы – на всем земном шаре не найдешь!

– Даже пытаться нечего,– слаженно подпел Санек. – Хоть всю землю обойди – а все равно нигде не сыщешь, дай бог вам здоровьишка и всяческих благ!

 Прелюдия была разыграна как по нотам, и Рюмочка решила, что можно брать быка за рога. Ее костлявые руки молитвенно сомкнулись у иссохшей груди:

– Тетечка Розочка, золотая моя! Налейте сто грамм, а? Ведь вы же знаете, в каком я сейчас нахожусь трансе!

– Цыц, паразитка! – сказала Хозяйка клоаки и окатила попрошайку ледяным взглядом. – Ты только погляди на эту шаромыжку! Еще палец о палец не ударила – а уже ей сто грамм наливай!

– Шурик! – возбужденно вскричала Рюмочка, нервно почесывая зад. – Ну, чо стоишь, как пень? Не слышал, что ли? Давай, тащи инструмент! Тетечка Розочка, родная! – взмолилась Рюмочка, заламывая руки над головой. – Ведь вы же знаете, какое у меня горе! Ведь у меня же сердце рвется на части! Душа горит!

– Я вижу, тебе только в драмтеатре играть,– заметила тетя Роза без тени улыбки.

– Ну, тетечка Розочка, миленькая, золотая! – уговаривала ее Рюмочка. – Ну, по пять капель, а? Только для сугрева. И мы с Саньком – вот вам наше честное пречестное пионерское слово – будем вкалывать, как звери! Но вы же знаете нашу проблему: без допинга нам не обойтись.

– Эге… – сказала тетя Роза, кисло усмехаясь. – Один «зверь» уже принял допинг, шоб ему пусто было. Налила ж ему стакан чемергесу как порядочному человеку! А он, гляди-ка, подлюка такая, взял – и копыта откинул!

– Так то ж Кощей! А то – мы! Верно, Шурик? Ведь мы же с Шуриком – совсем другое дело! Мы с ним как выпьем – так у нас работа в руках прямо горит!

– Прямо пылает,– подтвердил Санек. – Просто  никакого удержу на нас тогда нет.

– Да мы эту кучу – тьфу! – сплюнула через левое плечо Рюмочка. – Раз, два – и нету. Как будто ее здесь и не бывало.

– И никогда не существовало даже,– сказалСанек.

– А? Тетечка Розочка? Ну? По десять капель? Для поднятия боевого духа. А уж мы вас не подведем!

– Боже сохрани! – Старик перекрестился.–  Никогда не подведем! Будем вкалывать, как черти!

– И на том свете,– заключила Рюмочка,– Господь Бог воздаст вам за вашу доброту.

Несмотря на все уговоры, Хозяйка клоаки осталась непреклонна:

– Ни грамма не налью! И не мечтайте даже. До тех пор, пока уголь не будет в моем сарае.

Накрапывал холодный осенний дождь. От низко нависших туч небо казалось сумрачным и унылым.

Рюмочка ловко наполняла ведра углем и, бойко шлепая по мокрому цементированному двору тонкими ножками в искривленных тапочках, таскала их в сарай тети Розы.

– Ай да работничек! Вот это и я понимаю! – нахваливала ее тетя Роза. – Не то, что мужики.

– И не говорите, тетя Роза,– весело отзывалась Рюмочка. – Перевелись в наше время мужики.

При этих словах женщины бросали насмешливые взгляды на Санька. А тому и впрямь приходилось туго. Под тяжестью ведер плечи его обвисли, на дряблой шее вздулись вены, а маленькое сморщенное личико, похожее на печеную грушу, исказила такая мучительная гримаса, что на него было просто тяжело смотреть.

Словно в кошмарном сне, таскал старик уголь, припадая на левую ногу. И Хозяйка клоаки стояла посреди двора под черным обвислым зонтом, подсчитывая ведра. В желтом переднике, с плутовато бегающими глазками на хищном морщинистом лице, она чем-то напоминала старую крысу.

3

Кощей проснулся от жажды и с удивлением обнаружил, как  под самым потолком, высунув голову из стены, на него смотрит человек. Лицо у него было грубое, мрачное. Глаза – тяжелые. И от этого дива Кощею стало не по себе.

Он мотнул тяжелой чугунной башкой – и голова в стене исчезла.

Решив, что следует выпить, Кощей встал с топчана и подошел к столу. Но бутылка с вином была пуста, и он знал, что во всем доме нет ни капли спиртного.

Надо было что-то срочно предпринимать. Но что? Сходить к тете Розе, или к бабе Тоне и попробовать выцыганить у них в кредит хотя бы глоток самогона?

Он направился было к двери в коридор, но двери почему-то не оказалось. Удивленный этим, Кощей решил заглянуть в комнату матери. Необъяснимым образом куда-то подевалась и ее дверь. Везде, куда бы ни двинулся Кощей, он натыкался лишь на пыльные стены. Пропала даже кровать брата. Всю жизнь, сколько помнил себя Витек по прозвищу Кощей, она стояла у маленького грязного оконца – а теперь там было пусто! Само же оконце вдруг почему-то оказалось забранным толстыми металлическими решетками, как в тюрьме, и сквозь него едва-едва сочился зловещий, мертвенно-желтый лунный свет.

Все это казалось совершенно необъяснимым.

Кощей ощупал себя. Да, это был он. Точно, он.

Тогда он решил проверить, на месте ли топор.

Он подошел к своему топчану и, опустившись на колени, сунул под него руку. Топор был на месте. Он вынул его из-под топчана и внимательно осмотрел при лунном свете. Затем засунул обратно под топчан.

Между тем в груди его полыхал настоящий костер! Его трясла лихорадка, и липкий холодный пот струился по телу.

Как же выйти на волю?

Он подошел к окну и увидел на подоконнике ножовочное полотно!

Кощей схватил его и начал перепиливать металлический прут оконной решетки. Но работа шла тяжело. Прут был тверд, а ножовочное полотно оказалось тупым, с гладкими зализанными зубьями. В конце концов, оно сломалось, и Кощей швырнул его на пол.

И вновь он заскользил безмолвной тенью по полутемной коморке. Выхода не было! Бедняга был замурован в своей темнице на веки веков!

Он остановился посреди комнаты и увидел, что его тело отбрасывает длинную косую тень. При этом голова Кощея имела форму причудливого, как бы перевернутого вверх дном ведра. Это озадачило его. Уж не превратился ли он в привидение? Или все это только снится ему? Желая убедиться, что он не умер и не спит, Кощей поднес к лицу руки с растопыренными пальцами – его ладони светились бледно-лимонными пунктирными линиями.

Не зная, что и думать, Кощей неподвижно застыл в пустой темной комнате.

В полосе лунного света он заметил в полу круглый лаз. Неподалеку от него был вбит крюк. Рядом лежал моток веревки. Кощей бесшумно подошел к крюку, привязал к нему веревку и, бросив ее в лаз, стал скользить по ней вниз.

Оказалось, под комнатой находился довольно глубокий и обширный подвал! Он спустился в него по веревке и увидел за деревянным столом, освещенным тусклым светом коптящей керосиновой лампы, каких-то людей. Еще несколько человек сидели у каменной стены на скамье. Кощей подошел к людям у стола. От них веяло смертной тоской.

– А, пришел,– сказал один из них, голый по пояс, обрюзгший и сутулый мужчина с тусклым тупым лицом.  – Ну, садись. Что, тяжко?

Кощей сел за стол.

Предплечья и волосатая грудь мужчины были разукрашены синими татуировками. Потный живот был выпуклым, как у рахита.

– Конечно, тяжко,– ответил за Кощея лысый дедок с остренькой серой бородкой. – Вишь, как человек мается. Налей ему.

Старичок сидел рядом с татуированным. На нем была темная косоворотка с накинутыми на плечи ремнями от баяна. Баян же лежал на его коленях.

Татуированный достал из-под стола бутылку с дьявольским зельем. Он налил мутный напиток в погнутую алюминиевую кружку и протянул ее своему гостю:

– На, подлечись!

Схватив кружку, Кощей жадно осушил ее и почувствовал, как по его жилам растекается сатанинский огонь.

– Что, попустило? – спросил татуированный.

Кощей кивнул.

– Что ж ты к нам раньше-то не приходил? – спросил дедок. – Давно пора. Уж заждались.

– А кто вы? – спросил Кощей.

– Жильцы твои,– сказал дедок.

4

– Ну, слава тебе, Господи, окончили!

Тетя Роза, вздохнув,  утерла лоб рукой с таким видом, точно это она самолично перенесла кучу угля.

Рюмочка шустро подмела то место, где лежала эта куча. Работники умылись во дворе под водопроводным краном и обтерлись какой-то грязной портянкой, выполнявшей роль полотенца.

Наконец-то пришел черед пожинать плоды своего труда!

Санек и Рюмочка прошли на летнюю кухню.

На хлипком столе, застеленном липкой клеенкой, мы видим бутыль с вонючим мутно-желтым самогоном, малосольные огурцы, помидоры, хлеб…

После первого же стакана пятнистые щечки Рюмочки расцвели, как сирень в саду, а сизые губы расплылись в блаженной улыбке.

– А вы знаете, тетя Роза,– словоохотливо заговорила она,– пошла я в воскресенье на базар и купила там курицу… Дай, думаю, отнесу ее деточкам в интернат. Нехай там им из нее бульончик сварят.

– Ну и как она им, понравилась? – хитро прищурила глаз Хозяйка клоаки.

– А как же! Такая жирная, такая наваристая курица! – воскликнула Рюмочка.

После второго стакана она судорожно всхлипнула, и по ее пятнистым щекам вдруг покатились горючие слезы. Рюмочка ударила себя кулаком по груди:

– Вот вы скажите, тетя Роза, разве есть на свете справедливость?

– Цыц, паразитка,– осадила ее тетя Роза. – Пей и не базикай.

– Нет, вы мне скажите, тетя Роза. Только по-честному. За что они меня материнства лишили? А? За что? Разве же я – плохая мать?

– А шо, хорошая? – усмехнулась Хозяйка клоаки. – Топить надо таких матерей. Как Муму.

– Шо ж вы такое тут говорите, Тетечка Розочка,– слезливо завыла Рюмочка, кося голову вбок и драматически хватаясь руками за сердце. – Не надо! Ой, не надо так говорить! Ведь вы ж мне – как мать родная, а я вам – как доца!

– Как внучка,– вставил клевавший носом Санек, с трудом разлепляя очи. – Которую серые волки съели.

– Не, честное пионерское! – пылко отсалютовала Рюмочка. – Вот вам крест святой! Я вам – как доца. А вы мне – как родная мамочка, которая и напоит, и накормит…

– Шо верно – то верно,– пробормотал Санек, болтая поникшей головой. – Напоит по первому классу, дай бог ей здоровьишка и самых прекрасных женихов…

– Уже наклюкался,– сказала тетя Роза. – Ишь, черт полосатый.

– Вовочка! Оленька! – запричитала Рюмочка, хватаясь за голову. – Деточки вы мои ненаглядные! Я ваша мама! Ваша больная, несчастная мама!

– Ну, все, пропало дело,– тетя Роза улыбнулась. – И в кино ходить не надо.

– Где вы, где вы, ангелочки  мои дорогие! Мои цветочки, моя ягодки сладенькие,– протяжно подвывая, заголосила Рюмочка. – Менты! Менты поганые нас разлучили… И пррокуррор нам вынес прриговорр! – смахнув слезу, неожиданно твердым баритоном запела она.

Санек встрепенулся, тряхнул головой и тоже запел:

Иванко ты Иванко,

Сорочка вышиванка.

– Шо, захотели сломить Рюмочку? – обличающим тоном загремела Рюмочка. – Скрутить ее кренделем? Свернуть ее в бублик? Ха-ха! Н-нет! Не согнуть вам Рюмочки, ментам поганым!

Высокый та стрункый,

Высокый та стрункый…

Гундосил Санек.

– А вот вам, вот! Кусите-выкусите! Хо-хо-хо! – бушевала его собутыльница.

Старик разлепил левый глаз.

Разъяренная Рюмка тыкала ему под нос дули. Он повернул голову градусов на пять вбок и поймал в прицел мутного глаза бутыль. Сосуд троился, расплываясь перед ним в каком-то сизом мареве. Санек попытался сфокусировать на нем взгляд, но бутыль упорно не желала принимать привычных очертаний. Впрочем, ситуация и без того была понятной: во всех трех бутылях оставалось еще не менее трехсот граммов отменного чемергеса. Грех было оставлять его там.

Санек расставил руки клещами, желая обхватить все бутыли зараз.

– Так вы хотели воспользоваться моими материнскими чувствами? – ораторствовала Рюмочка. – Сыграть на моих деточках? На моих крохотулечках? На этих сладких, безвинных ягодках? Ах, вы, менты поганые!

Старик завладел одним из бутылей и любовно прижался небритой щекой к его стеклянному покатому боку.

– Ах вы, волки позорные! А я вот принципиально буду пить!

Несчастная  мать повернула возбужденно пылавшее лицо к своей «родной мамочке»:

– Тетя Роза, а вы знаете, какая я теперь стала принципи­аль­ная? А? Нет? Паскудой буду! Я теперь, назло всем мусорам, из принципа буду пить!

– Ты бач, яка идейная,– сказала тетя Роза, усмехась. – Пора  уже тебя и в партию принимать.

– А шо? Да! Я – идейная! А вы думаете, шо я не идейная? Нет, тетя Роза, я теперь стала идейная! Как декабристка. Я уже не просто так – а за идею буду пить!

Наклонив бутыль, безыдейный Санек плеснул себе в стакан самогона.

– Нет, это ж надо до такого додуматься! – не унималась Рюмочка. – Чтобы я! Я! Рюмочка! И бросила пить! Да они там что, совсем с ума посходили?

– Похоже на то,– сказал Санек.

– А я вот пила, пью, и теперь, назло всем мусорам, еще сильнее пить буду! – провозгласила Рюмочка.– Принципиально буду пить! А прокурор пусть придет – и поцелует меня в зад!

Она визгливо засмеялась.

Санек допил свой самогон, удовлетворенно крякнул.

– Вовочка! Оленька! – Рюмочка вновь схватилась за голову. – Простите меня, деточки! Ой, да простите свою скверную, подлую мамку… Я виноватая перед вами! Ой, виноватая я!

Она зарыдала, царапая ногтями грудь.

Тетя Роза встала со стула и удалилась из кухни.

Санек тряхнул головой, разлепляя веки. В узкие щелочки глаз он увидел сразу нескольких Рюмочек. Все они горько плакали, и слезы катились по их опухшим щекам, падая в прижатые к груди граненые стаканы.

Санек вытянул палец, чтобы пересчитать стаканы, но сбился со счета. Он с шумным присвистом набрал в грудь воздух. Маленький ротик его приоткрылся, обнажив несколько щербатых гнилых зубов. Барабаня ладонью по столу, Санек запел:

Иванко ты Иванко,

С-сорочка вышиванка.

В-высокый та стрункый,

В-ысокый та стрункый,

Иванко, ты Иванко…

Он без конца повторял этот куплет, как будто окончательно свихнулся. В один из таких повторов раздался еще один голосок – это Рюмочка, дирижируя пустым стаканом, подхватила песню лихим тенорком.

Спустя четверть часа тетя Роза вернулась на кухню. Рюмочка распласталась на полу. Старик выводил носом шумные трели, навалившись грудью на стол.

– Ишь, паразиты. Уже нажрались,– проворчала Хозяйка клоаки.

Она принялась тормошить старика за плечо:

– Сашко! Вставай, пьянь поганая! Давай вставай, подлюка такая, и иди спать домой!

Старик мычал, как скотина, явно не соображая, где он находится и что от него хотят.

– Вставай! – тетя Роза тряхнула старика, ухватила его за подмышки. – Да вставай же! Ах, что б тебя… Паразит!

С помощью тети Розы Санек поднялся со стула.

– Тетя Роза… – просипел Санек, с очень важным видом выставляя перед своим носом палец. – Дай Бог вам здоровьишка и всяческих благ…

Его повело в сторону, и он боднул тетю Розу головой в грудь.

Он почувствовал, что должен сказать ей нечто очень важное.

– Те-тя Роза! – снова начал Санек, напряженно обдумывая свою мысль. – В-вы знаете, какой я человек? А! Нет? Не знаете? А я вам скажу… Я скажу…

Со слезами на глазах он припал губами к сухой морщинистой руке.

– Те-тя Роза! Золотая моя! Я – несчастный человек,– старик всхлипнул. – Вот тут,– он постучал себя по груди. – Тут у меня сердце. Понимаете? Мое сердце.

– Понимаю,– сказала тетя Роза, ловко подталкивая Санька к двери. – Очень мне нужно твое сердце.

– Вы думаете, я не могу чувствовать? – старик повел пальцем в воздухе. – Н-нет! Вы – ошибаетесь! Смею уверить вас… Вы оч-чень ошибаетесь!

– Давай, давай, иди… Не варнякай!

Она вывела его за порог летней кухни и, сгорбившись под черным зонтом, стала выталкивать со двора. Санек все цеплялся за ее руку, пытаясь объяснить, какое у него сердце.

– Тетя Роза! Ведь в-ы же не знаете! И никогда н-не узнаете… Мою душу – вы никогда не узнаете! И… не поймете… смею уверить вас…

Удерживая под локоть обмякшего Санька, Хозяйка клоаки отворила калитку.

– Да я такой человек! – воскликнул Санек сиплым голосом. – Вы знаете, какой я человек? А? Нет? Никто не знает… Никто, в целом мире не знает! И никогда не узнает…

– Ну, пшел!

Она подтолкнула его в спину, и он очутился  в переулке. Сделав несколько кружевных шагов, Санек упал.

5

Около 10 часов вечера Хозяйка клоаки услышала условный сигнал: один длинный звонок и два коротких.

– Кого там черти несут? – пьяно проворчал ее сын Толян, возлежа на широкой двуспальной кровати. – Вечно шляются среди ночи, покоя от них нет. Поздно уже, скажи, пусть завтра приходят.

Комната, в которой находился Толян, походила на некий склад, или, лучше сказать, на лавку древностей. И хотя она была довольно обширна, свободного места в ней почти не оставалось.

Судя по тому, что поверхности стен и пола были украшены коврами резко диссонирующих узоров и расцветок, а старая мебель казалась занесенной сюда каким-то непостижимым образом из самых различных эпох, тетя Роза отдавала предпочтение эклектическому стилю. Допотопные бра с выцветшими тряпичными абажурами, ламповые радиоприемники, выпускавшиеся, как видно, еще во времена Маркони и Попова соседствовали со всевозможными вазочками, горшочками, подсвечниками, статуэтками из керамики и гипса, а также неисправными телевизорами и рулонами ковров.. В своих художественных исканиях эта почтенная дама тяготела ко всему подержанному, бывшему многие годы в употреблении – ко всему тому, что иные простаки попросту выбрасывают на свалку.

Продравшись через завешанные чехлами диваны, кресла и прочие раритеты, тетя Роза оказалась на веранде.

Это помещение, бывшее, в своем роде, прихожей, являло собой яркий контраст только что описанной нами комнате – оно навевало мысли о строгом спартанском стиле.

Голые стены, обшарпанный стол, колченогие стулья, кровать с пружинным матрацем и старыми тюфяками – все это, по глубокому замыслу тети Розы, долженствовало свидетельствовать о крайней бедности обитателей сего жилища,  а возможно, даже и об их нищете.

Выйдя во дворик, тетя Роза приблизилась к калитке и негромко спросила:

– Кто там?

– Шницель,– отозвался низкий мужской голос.

Хозяйка клоаки отодвинула засов, и во двор, озираясь по сторонам, бесшумно нырнул, как щука в омут, какой-то человек.

В тусклом свете, отбрасываемом желтыми окнами веранды, можно было различить черты того, кто назвал себя Шницелем.

Он был чуть ниже среднего роста, сутул, с плоской, как искореженная доска, фигурой. Лицо – острое, мрачное, землистого оттенка, заросшее густой темной щетиной. Особенно выделялись на нем, наводящие ужас своей мертвящей пустотой, мутно-желтые рыбьи глаза. Такой типаж, без сомненья, мог бы стать великолепной находкой для кинематографа на роль какого-нибудь гнусного злодея в фильме ужасов. Довершали портрет этого исчадия серая куртка с капюшоном, являвшая собой довольно точное подобие тех балахонов, что носили некогда члены тайной расистской организации Ку-клукс-клан.

Тетя Роза произнесла шепотом:

– Ну, шо?

Шницель поднес палец к губам:

– Тсс…

За пазухой он держал какой-то сверток, поддерживая его прижатой к животу левой рукой.

– Тетя Роза,– очень тихим голосом сообщил Шницель, – я вам принес такое… – он похлопал по выпиравшему из-под куртки свертку. – Закачаетесь!

Глаза Хозяйки клоаки алчно блеснули:

– Шо тама?

– Пойдемте, покажу.

Они направились к ее дому. Тетя Роза шла впереди. Ее ночной гость следовал за ней. Он двигался той поразительной пьяной походкой, которая изумляла всех, кто наблюдал ее впервые. Корпус Шницеля был наклонен так низко, что казалось, будто он, как планер, скользит на бреющем полете над самой землей. При этом его ноги петляли, семеня и спотыкаясь; летчика то и дело забрасывало в разные стороны и, тем не менее, он умудрялся, вопреки всем законам физики, каким-то чудом устоять на ногах.

Как только тетя Роза вошла в дом, ее ночной гость, продемонст­рировав фигуры высшего пилотажа,  вписался, следом за ней, прямо в дверной проем.

На веранде Шницель, с таинственным видом, извлек из-за пазухи сверток. Он развернул его и поставил на стол семь слоников из слоновой кости. Все слоники были разной величины, и Шницель выстроил их по ранжиру.  По нашему скромному мнению, такая композиция могла бы называться: «Слоны идут на водопой», причем в этой редакции она неплохо подошла бы и в качестве пароля для таинственных визитеров тети Розы.

– Ну, шо? – с торжествующим видом осведомился Шницель. – Хороши, а? И за всю эту красоту я прошу всего лишь 15 рублей и три пузыря самогона!

– Шо-о? – раздался изумленный возглас.

Из потайной комнаты тети Розы вышел ее сын Толян.  У Толяна – опухшее заспанное лицо. Он в трусах и майке, и на его татуированных руках, в тех местах, где врачи и наркоманы делают уколы в вены, видны следы от многочисленных шрамов. Объяснялось это тем, что Толян очень любит, пребывая в длительных запоях, резать себе вены бритвой. И потом, разбрызгивая кровь, бродить по всему дому, или ломиться в дворы ближайших соседей, с горькими слезами сетуя на свою злосчастную судьбу. Если ему удается привлечь к себе внимание публики и разжалобить ее  – хорошо. Если же нет – он хватается за нож и гоняется с ним за своей матерью, угрожая убить ее за то, что она породила его на белый свет, и тогда тетя Роза находит спасение в бегстве.

– Шо ты сказал? А ну повтори! – сурово возвысил голос Толян. – Пятнадцать рублей за это фуфло? Да еще три пляшки? Да ты чо, пацан, рехнулся?

Толян подошел к столу и стал рассматривать слоников с видом большого ценителя искусства. Он поскреб их ногтем и даже попробовал на зуб…

– Настоящая слоновая кость! – воскликнул Шницель, расхваливая свой товар. – Из Индии моряки привезли! Стоит дороже золота!

– Не гони пургу! – вступил в торг Толян. – Какая кость? Ты чо, пацан, за придурков нас держишь? Собачья это кость, а не слоновая.

– Да ты чо? Ты чо, в натуре? – заторговался и Шницель, выговаривая слова в нос, почти как настоящий француз. – Это же настоящее произведение искусства! Ты по-ол!* Им же в музее стоять надо! По-ол? В Третьяковской галерее! Да если я сейчас отнесу их настоящим меценатам – они же у меня, их с руками и ногами, оторвут! Дадут мне за них сто рублей без всякого базара! И еще бутылку коньяка поставят! А потом сами толканут за триста. Ведь это же Рубенс! По-ол? Рубенс и Айвазовский! А ты тут мне гонишь! И за всю эту бижутерию я прошу всего лишь десять рублей и два пузыря.

– Давай, гуляй, Вася! – сказал Толян, прекрасно понимая, что Витьку сейчас требуется «добавить», и потому можно легко сбить цену.

Тетя Роза, тонко прочувствовав ситуацию, тотчас подыграла сыну:

– И на шо они мне нужны, эти слоны? – она, с недоуменным видом, пожала плечами. – Как раз недоставало такого хлама.

– Да вы шо, тетя Роза? Вы шо? Ведь это же Рубенс! Поленов!

– Ну и шо?

– Как шо? Как это шо? Поставите у себя на комоде, и будете любоваться.

– Слышь, братан. Ты нам тут пургу не гони. Ты лучше скажи, где ты взял этих слонов?

– Братан из Германии прислал.

– Какой братан?

– Двоюродный.

– Да ты чо гонишь? Чо ты гонишь? Нет у тебя никакого двоюродного брата. Да еще и в Германии.

– Есть,– сказал Шницель.

– И где он там живет?

– В Глазго.

– Ну, ты, братан, совсем конченный. У тебя, сколько в школе по географии было? Глазго – это ж в Италии.

– В какой Италии? Ты чо, ваа-бще географию забыл? Возьми глобус и посмотри на глобусе.

– В гробу я видал твой глобус. 10 рублей за каких-то сраных слонов! Да еще две пляшки самогона! Ты чо, совсем сбрендил?

– Да ты чо, братуха? Ты ва-абще в искусстве что-нибудь бычишь? Да ты хоть знаешь, сколько тянут среди коллекционеров эти слоны? Ведь это же шедевры древнего русского искусства! У тебя, их любой иностранец за тысячу баксов заберет, без базара!

– А что же ты тут нам только что втирал, что эти слоны из Германии?

– Ну, из Германии.

– А теперь гонишь, что это шедевры русского искусства.

– Когда это я гнал?

– Да только что!

– Почисть уши, слышь, братуха. Ты хоть уши по утрам моешь? Тетя Роза, скажите ему, чтобы он уши по утрам мыл. Я же тебе русским языком, барану, толкую: мне этих слонов сестра из Италии прислала. Она там замужем за французским дипломатом, по-ол? За дипломатом, баран ты такой, а не за ассенизатором! Они же там по своим дипломатическим каналам по всему свету шныряют – сегодня он в Египте, а завтра в Индии, по-ол? Он там с самим Арафатом за ручку здоровкается! А ты тут мне трешь… Да он мне, если я только захочу, не только слонов, но и ракету Земля-Воздух прислать может.

– Ну, пусть пришлет. Ракету я, пожалуй, куплю,– сказал Толян.

– Ну и пришлет. Ты думаешь, что не пришлет? А вот я напишу ему – он мне ее и пришлет. Вместе с танком.

– Заметано,– сказал Толян. – Будет ракета с танком – заходи.

– Короче! – с блатным проносом выставил пальцы веером Витек. – Сегодня у моей мамки день рождения, по-ол? И я хочу сделать ей подарок  – купить пуховую шаль за 250 рублей! А то у нее что-то по вечерам плечи зябнуть стали. И мне на  шаль как раз недостает 10 рэ. Только поэтому я и сдаю, почти что задаром, этих великолепных слоников, а так бы себе оставил. 

– Так и оставь. Подаришь маманьке, вместо пуховой шали. Поставишь на комод – и будете с ней любоваться ими до упора.

– Ну, ты и жила… Ладно, так и быть! Уступлю по-соседски! Только из уважения к тете Розе. Отдаю за пятерку! Только чтобы маманьке ко дню рождения подарок сделать.

– Слышь, ты, Попандопуло. Давай, забирай своих сраных слонов и чеши отсюда, пока я тебе рыло не намылил!

– Ну, ты и жмот! Ладно! Где наша не пропадала! – великодушно воскликнул Витек. – Так и быть, уболтал! Вот тебе еще и часы в придачу,– он достал из кармана шаровар наручные часы. – Ради мамкиного день рождения! Держи! Братан, мне на память, вместе со слонами из Швейцарии прислал. Забирай все гамузом за пятнадцать рублей, и три пузыря самогона!

 Толян взял часы у продавца, послушал, как они идут и осмотрел.

– Слышь, ты, Айвазовский. Это же наши часы. «Победа». Что ты тут нам втираешь, будто  тебе их брательник из-за бугра прислал?

– Так это же экспортный вариант, по-ол?! У них там сейчас за бугром все только в наших часах и ходят.

– Ладно, Айвазовский. Ты меня достал. Пляшка самогона – и чеши.

– Две.

– Пляшка, я сказал!

– Две.

– Забирай своих слонов вместе с часами и чеши отсюда, понял?

– А! Наливай!

Таким образом, сделка была заключена: продавец слонов выручил у тети Розы за свой товар бутылку самогона. Получив его, он вдруг потребовал:

– И стакана на посошок!

– Ну, ты достал, Достоевский,– вздохнул Толян, но, зная, как непросто будет отвязаться от Шницеля, сказал. – Ма, налей ему стакана.

Шницель выпил самогон. Когда он выходил во двор, из летней кухни вышла проснувшаяся Рюмочка.

– Ба! – обрадовано воскликнул Шницель. – Рюмочка! Моя ты лапочка! Моя ты куколка!

Он вскинул руки, как летучая мышь крылья и, покачиваясь, взял курс на Рюмочку. Демонстрируя «бочки», «мертвые петли» и прочие фигуры,  Шницель врезался головой в твердую, как доска, грудь своей куколки. К счастью, за спиной Рюмочки оказалась закрытая дверь, благодаря которой она и устояла на ногах, и ночной пилот заключил ее в свои объятия. Похлопав куколку по тощему заду, он растянул пьяную улыбку на раскрасневшемся лице  чуть ли не до самых ушей и сорвал с ее холодных сизых уст долгий поцелуй. Польщенная вниманием своего кавалера, Рюмочка хохотнула:

– Ну, ты прямо как Отелло!

– А ты – как Джульета! – Шницель с важным видом достал из-за пазухи бутылку самогона. – Так что, оттянемся, моя Джульета?! Сегодня у меня – великий праздник:  маманьке исполнилось ровно 70 лет!

– А как же иначе? – заулыбалась Рюмочка. – Оттянемся клево!

За их спиной раздался полный сарказма голос Толяна:

– Слышь, братан, я чой-то никак не возьму в толк. У тебя маманька что, молодеть стала, что ли? Ты же на прошлой неделе отмечал ей 80 лет?

— Ты чо пургу гонишь, слышь? Каких восемьдесят лет? Прочисть уши, братуха. На той неделе мы отмечали ей 69 лет, по-ол? А сегодня ей стукнуло ровно 70!

Когда Шницель с Рюмочкой выходили за калитку, у Храпков, живших неподалеку, как раз разгоралась гулянка. Было слышно, как играла музыка, и какой-то мужчина томным ностальгическим голосом пел:

Ах, какая женщина,

Какая женщина,

Мне б такую…

6

Тело было неимоверно тяжелым, а голова, казалось, вросла в землю. Когда Старик пошевелил ей, он увидел ошеломляющую картину.

От его виска отделилась какая-то диковинная тварь. Она лениво прошлась по воздуху, как по тропе, и растворилась во мраке. Странность происходящего заключалась в том, что Старик не открывал глаз. И, тем не менее, он прекрасно разглядел это загадочное существо. Было оно похоже на крупного кота, и шагало по воздушной тропе, растягиваясь при этом, как меха гармони. Шерсть у зверя росла не вдоль туловища, а вниз. Она была довольно густа, стального цвета, прямая и жесткая, почти в мизинец длиной. Морда у зверя была тупая, лапы короткие и мощные, а уши – маленькие. В сравнении с земным котом, эта тварь выглядела очень грубой и угловатой, но впрочем, такой же независимой и важной.

Поразило Старика и еще одно обстоятельство: «кот» был слит с ним воедино. Но едва Старик шевельнул головой,  как «кот», с весьма недовольным видом, восстал из его виска. Старику как-то сразу упало на ум, что он высасывал из него жизненные силы.

Тупо глядел Санек, как эта диковинная тварь шагает по воздуху и, когда она, прямо на его глазах, скрылась в стене мрака, он подумал о том, что отныне ему следует меньше пить.

Тяжко застонав, Старик перевалился с бока на спину. И тут случилось новое чудо: земля заколебалась, и он почувствовал сильный, как при землетрясении, толчок. Ноги его задрались, и земная твердь, раскалываясь, затрещала. Старик с ужасом понял, что вот-вот соскользнет, вниз головой, в разверзшуюся бездну. Сердце его замерло. В страшном испуге он подался всем телом назад, пытаясь удержаться, не упасть и… поднялся на ноги.

Старик был окутан молочной пеленой. Он выставил руки и раздвинул покров. Густой сиреневый туман упал ему на лицо, и он увидел, что спеленат простыней. Санек стал срывать с себя пелену и, когда она упала к его ногам, переступил через нее и замер.

Мрачно густели лиловые сумерки. Насколько охватывал взгляд, повсюду расстилалась безмолвная долина. Косматые тучи клубились над его головой. Было одиноко и пусто.

Небо было почти плоским, слегка вогнутым вовнутрь. Словно сквозь кварцевые стекла, вяло сочились кроваво-красные лучи, изламываясь в небесах, как в стоячей воде, придавая всему пейзажу зловеще ирреальный вид. В воздухе стояли зловонные испарения. Тут и там виднелись кочки, и на их макушках произрастали пучки жухлой чахлой травы. Края этой унылой местности загибались вверх где-то вдали, у низких сизых небес, словно стенки блюдца или неглубокой чаши. Ни малейшего дуновения ветерка, ни жужжания насекомых не было в этом мире.

Санек поднял ногу и сделал свой первый шаг по этой безмолвной долине.

Хлюпнула, продавившись меж пальцев ног, холодная грязь. Нога мягко вошла в бурую жижу.

Ноги были налиты неимоверной тяжестью. Старик покачивался. Сердце сдавила безысход­ная печаль. В душе что-то рушилось и ускользало. Ее жгла вина перед кем-то непостижимым, вечным. Чувство обреченн­ости, раскаяния в каких-то мерзких делах, совершен­ных не здесь, но  как бы в неком сне, охватило Старика. И тоска, мучительная тоска по высокому, утраченному миру овладела им.

Каждый новый шаг давался ему с титаническим трудом. С каждым шагом тело, подобно некой патоке, стекало в грязь, но тут же, непостижимым образом, вновь обновлялось.

Вместе с тоской, с болью и раскаянием, в нем начинало зарождаться и что-то совершенно новое – нечто хрупкое, мимо­лет­ное, что-то такое, что невозможно обозначить словами.

И уже не было сил идти! И хотелось упасть, упасть и забыть обо всем на свете!

И все-таки он шел.

Куда? Зачем?

Внезапно над его головой загрохотало. Казалось, кто-то невидимый покатил по небу огромные костяные шары. Санек поднял голову  с плотно сомкнутыми очами. Словно в чаше с водой, в небе кипели и лопались красноватые пенящиеся пузырьки. Вдруг все стихло, и долина погрузилась в непроницаемую тьму. Закосил мелкий занудливый дождь.

Старик приподнял руки ладонями вверх, словно держал в них свое больное истерзанное сердце.

Чьи-то лохматые тени заскользили за стеной дождя в чернильной пустоте, и долина наполнилась их скорбными мурлыкающими голосами.

Чьи это были тени? Не был ли Санек одним из них? Какой силой он был поднят из белого кокона, и с какой целью брошен в этот парадоксальный мир?

Куда он брел и зачем? Было ли у него прошлое и есть ли будущее?

Ничего этого он не знал.

Он не знал, существовал ли прежде, и что было с ним раньше.

Какие-то смутные образы, впрочем, уже толпились в его сознании. Саньку чудилось, будто он слышит шум прибоя… и различает чьи-то тихие слова...

Всплывает солнце. Ясное, торжественное солнце!

И девочка прыгает через скакалку… Отчего так сжалось и зарыдало его сердце? А большие, лучистые глаза смотрят на него из-под черных крылатых бровей…

И на солнце блестит река, и по реке движется белый пароход…

А по небу, как шары по плоской жестяной крыше, гуляют громы, и сечет дождь, и хлюпает под ногами грязь, и всхлипывают во тьме чьи-то тени. И огоньки желтых глаз светятся из-за дождевой пелены.

7

Жильцов в подвале у Седого оказалось много.

На скамье, у каменной стены, сидело несколько старых, уродливых баб. Одна из них, в длинном черном платье, приятно выделялась среди прочих уродин своими  крупными женственными формами, и ее смуглое лицо еще носило следы былой красоты. Тут же сидели какие-то худосочные дети – девочки и мальчики. У многих тела и лица  были обезображены страшными шрамами. За их спинами, в тусклых отсветах керосиновой лампы, сочилась по камням вода, и по темной стене лениво ползали толстые слизняки. На земляном полу шевелились странные существа – скользкие, маслянистые, похожие на каких-то белесых полупрозрачных змей с короткими толстыми лапками.

Люди за столом были пьяны и, судя по всему, это было их естественное состояние. Лысый дедок в косоворотке растянул меха баяна, с надрывом запел:

Наши души бесценные

И мечты сокровенные

Были нами загублены

В свете ясного дня.

И теперь мы заброшены,

В мир могильный, непрошеный…

– Цыц! – прикрикнул на него татуированный, но дедок продолжал гнусаво тянуть:

… В мир холодный, безрадостный

Без любви и огня…

– Заткни пасть! – сурово оборвал певца человек с татуировками. – Надоел уже со своей  тягомотиной. Дай с человеком потолковать.

– А чего с ним толковать,– сказал певец, сдвигая меха баяна. – Вот поселится у нас – тогда и потолкуем.

– Рано ему еще,– сказал татуированный. – Пусть сперва дело справит, а потом приходит в нашу хату.

– Да сколько можно уже болтаться? – насмешливо возразил какой-то горбатый карлик. – И так загулял на белом свете. А тут даже в шашки поиграть не с кем! Вон, и квартира ему уже приготовлена!

Он указал вглубь подвала, и Кощей увидел там черный гроб с отверстой крышкой.

– А я говорю – рано! – злобно вскричал татуированный и грохнул кулаком по столу. – Пусть приведет с собой и остальных! Ведь обещал же? Так пусть ответит за свой базар.

Карлик насмешливо усмехнулся:

– А, куда они денутся! И так все наши.

У него был широкий нос уточкой и озорные смешливые глаза. Под глазами, на красном, воспаленном лице, лежали лиловые пятна.

– Ну, да! Конечно! – язвительно сказал татуирован­ный,– они там ходят, солнцем, травкой любуются, суки! Птичек слушают! А мы тут торчим!

– Да ничем они не любуются,– возразил карлик. – Живут в угаре.

– А вдруг вырвутся? – сказал татуированный. – Вдруг, с Божьей помощью, увидят в небе звезды! Об этом ты подумал?

– Никуда не денутся,– прихихикнул карлик. – Свои же ребята…

– А я говорю, нехай возьмет топор и вырубит всю свою семью под корень! – заорал татуированный. – Крови хочу! Понял? Крови! Свежей, горячей, дымящейся человеческой крови! Я тащусь от нее, ты понял? Я от нее просто балдею!

– Уймись, Барон,– сказал человек огромного роста, в черных трусах.

Он похлопал Кощея по плечу тяжелой и мягкой, как сырой блин, ладонью:

– Сделает все как надо. Верно, сынок?

У гиганта было рыхлое, дряблое и студенистое тело на худых тонких ножках. Потухшие, угрюмые глаза казались упрятанными в глубокие бездонные колодцы. Дышал он поверхностно и неровно, как больной астмой.

– Ну, так как, сделаешь, сынок? Не подкачаешь? – тяжело дохнул перегаром в ухо Кощею великан. – Мы тут все на тебя рассчитываем.

– Сделаю,– пообещал Кощей.

– Вот это по-нашему! Молодец! – одобрил гигант и сказал татуированному хриплым булькающим голосом, протягивая кружку. – Плесни-ка нам еще.

– А может быть, тебе уже хватит, Кузя? – тотчас отреагировала женщина в черном платье. – Смотри, чтобы тебе потом плохо не стало.

– Кузя свою норму знает,– проворчал гигант и забулькал в кулак так, словно в груди у него кипела смола. – Кузя никогда пьян не бывает! И ума никогда не теряет! Наоборот, чем больше Кузя пьет – тем он ясней соображает.

– Ну, тогда давай и мне,– сказал карлик, протягивая кружку. – Чтоб и у меня в голове прояснилось.

– А ты дернешь? – спросил татуированный у своего гостя.

– А чего ж,– сказал Кощей. – Конечно дерну, раз угощаете.

– Но учти, это тебе авансом,– строго сказал татуи­ро­ван­ный. – За работу. За кровь, которую ты пустишь своей родне! Усек?

– Да понял он все, понял,– сказал старичок в косоворотке. – Сколько талдычить можно.

Всхлипнули меха баяна, лысый запел:

Наши души бесценные

И мечты сокровенные…

Татуированный разлил зелье в кружки. Карлик весело забалагурил:

 – Пей, куме, тут, бо на том свете,– он поднял палец вверх,– не дадут. Ну, а если и дадут – то пей, куме, и тут.

Он захихикал, довольный своей прибауткой. В чертах его лица было что-то неуловимо близкое от гиганта и женщины в черном платье.

– Ну, дай черт, чтоб не последняя,– сказал великан, поднимая кружку.

Кощей выпил зелье, и его нутро обдало жгучим адским пламенем. Вскоре он заметил, что тела его собутыльников начинают как-то странно трансформироваться, оплывая и сглаживаясь. Странным показалось ему и то, что в обликах шевелящихся на полу студенистых тварей он вдруг приметил как бы нечто человеческое.

Между тем татуированный стукнул пустой кружкой об стол и сказал:

– Так вот, пора тебе уже, старина, грохнуть своего брательника вместе с маманькой. Замочить их, подлюк. Понял? Чтобы больше и не смердели на том свете.

– Э, кишка у него тонка,– стал подначивать карлик. – Это ж он только по соседям мастак ходить, хвастать, что порубает всю семью. А взять в руки топор и разобраться по-деловому – слабо.

– Не, в натуре,– сказал баянист. – Ты чо, мужик? Тебе же так и так кранты. Ты ж не жилец на белом свете, у тебя ж белокровие. Так уйди красиво! Возьми в руки топор, и порубай их, гадов!

– И вообще, слышь, чувак,– сказал татуированный. –  Ты ж ведь сидел! Тебя же люди уважали. И даже когда-то вместе с Зубом всю зону в руках держал! А теперь ходишь по дворам, попрошайничаешь. Ждешь, когда тебе соседи из милости миску супа дадут!

– А маманька то, между прочим, работает уборщицей в школе! – вставил карлик.– И получает 65 рублей! Это ж, сколько бабла у нее водится, а?! Не один ящик водки  купить можно!!! Могла бы, кажется, и позаботиться о своем старшем сыночке. Так нет же, все ему, все своему любимому, ненаглядному Витечке! А на тебя, на первенца своего ей наплевать!

– А и брательник тоже хорош! – вставил лысый баянист с пьяной длинной усмешкой. – На той неделе с Булей и Лохматым хатку подломили, взяли добра столько, что целую неделю гасали, не просыхая. И что, отломилось тебе хоть что-нибудь? Поставил он тебе магарыч? Ни фи-га.

– Зато рыло набил! – хохотнул карлик. – Разукрасил рожу так, что любо дорого посмотреть!

– Не уважает он тебя! Ох, не уважает,– укоризненно покачал головой татуированный. – На кого руку посмел поднять, падла?! На своего старшего брата! И что, ты и это будешь терпеть?

– Ну, чего раскудахтались, как куры,– прохрипел гигант. – И так все ясно. Замочить их – и делу конец. Так и постановили. И занесли в протокол. Верно, я толкую, братва?

– Нема базару,– сказал татуированный.

– Значит так,– сказал гигант. – Сперва направишь к нам братуху, Шницеля, хватит ему уже топтаться на белом свете. А потом займешься и мамкой. Усек? А иначе мы тебе житья не дадим.

– Будем тебя доставать так, что мало не покажется,– предостерег Барон.

– Заметано,– сказал Кощей. – Всех порубаю, гадов. Они меня попомнят.

– Приятно потолковать с понимающим человеком,– сказал гигант и тяжко дохнул перегаром в лицо Кощею:

– Ну, давай еще накатим по соточке – и байки бай.

Они выпили по кружке адского зелья, и гигант обмяк, стал сползать со стула какой-то студенистой массой. Вслед за ним начали оползать и другие участники застолья. Кощей почувствовал, что его сморил тяжелый черный сон, и он оказался на полу.

Теперь он был почему-то голым.

Он лежал в густой зловонной грязи, и неожиданно почувствовал, как к нему сзади пристраивается татуированный. Он начал ласкать Кощея, прижимаясь к нему все плотней. Кощей сделал попытку отодвинуться от него, но был не в силах даже шелохнуться.

8

На высоте 7 метров монотонно вращаются печи обжига клинкера. Они представляют собой огромные трубы, наклоненные к земле под небольшим углом, в которые мог бы свободно войти человек среднего роста. За печами желтеет на солнце круглый бассейн, наполненный вязким, как сметана, шламом. Чуть в стороне от этого резервуара расположена насосная станция.

Шлам – это сырье, взятое от земли,  известняк и глина. Он непрерывно перемешивается в бассейне, затем возносится на 10-ти метровую высоту, и оттуда попадет в печи. Начинается цикл его преображения. Главные составляющие этого цикла – Время и Огонь. Опаленный пламенем, то падая вниз, то взмывая вверх, он непрерывно движется по трубе, направляемый неведомой ему волей. Затем новорожденное вещество ссыпается на землю в виде твердых спеченных гранул.

Не так ли и человек проходит лишь некий цикл на этой Земле? Не суждено ли ему, быть опаленным бедами, страстями, испытать взлеты и падения, чтобы, в конце своего пути, приобрести цельность и твердость неких гранул?

У входа в насосную станцию цементного завода, под сенью хилого пыльного деревца, сидели двое молодых мужчин в робах. Олег – рослый, смуглолицый, похожий на цыгана, сцепил руки за спиной и непринужденно откинулся на спинку скамьи, вытянув перед собой длинные ноги. Валерий сидел, понурив голову, и чертил на земле заостренным концом ветки какие-то знаки. Он был чем-то подавлен и, по всей видимости, пребывал во власти мрачных неотвязных дум. Наконец из его груди вырвался безрадостный вздох, и он сказал своему приятелю:

– Слышь, Олежек… Я смотаюсь домой на часик-другой, а ты тут присмотри пока за моим хозяйством. Надо детей накормить и отвязать Лиду.

– Как это – отвязать Лиду? – изумился приятель.

– А так… – с горечью молвил Валерий. – Я ведь теперь, когда ухожу из дому, привязываю ее к стулу и запираю на ключ. Если она только отвяжется и выйдет из дома – значит, обязательно где-нибудь напьется и будет буянить на глазах у детей.

Этот разговор происходил около часу дня, за несколько лет до того хмурого утра, с которого начался наш печальный рассказ.

Монотонно жужжали насосы, подавая по трубопроводам шлам для печей. Июльское солнце палило нещадно, и чахлая листва деревца, под которым расположились наши приятели, не могла служить им защитой от жарких л